Читаем Пятая мата онлайн бесплатно

Написано уже немало хороших книг о войне, о ратном подвиге советского народа, о его удивившем мир мужестве и несгибаемой стойкости. Но весь мир знает также, что победили мы еще и потому, что героический фронт был поддержан столь же героическим тылом, самоотверженным трудом советских людей на заводах, на колхозных полях. Однако же хороших книг о нашем тыле все еще мало. Потому, когда на одном из областных семинаров молодых писателей мне в руки попала рукопись Петра Еремеева, я читал ее, как бы сказать, с пристрастным интересом.

Теперь рукопись стала книгой.

…Мата — это связка из нескольких плотов. В плотах идет по сибирской реке Чулыму так нужная для строящихся самолетов, а значит, для фронта — береза. И вот эта огромная мата села на мель. По чьей вине, по какой причине это произошло — трудно установить: река есть река, и всякий сплав леса по ней полон неожиданностей. А тут не просто плот — огромная махина.

Разбуженный ночью начальник сплавучастка Тихон Романов идет на реку и видит, что вода густо несет песок и песок этот забивает щели между бревнами. Смутная догадка подтвердилась: мату замывало.

Мату надо как можно скорее снять с мели — древесину ждут авиационные заводы. Но одним плотогонам разве это осилить? Вот они сидят перед начальником участка в латаных-перелатаных пиджаках, выцветших кепках и разбитых, ломких уже лаптях с грязными онучами. На загорелых, небритых лицах выпирают острые голодные скулы.

«Вот уже и до лаптей дожили…» — с грустью думает Тихон.

Поселок сплавучастка не велик и не многолюден: едва ли не все здоровые мужики на фронте, остались только их жены да детишки. Ну, еще старики. Живут впроголодь — откуда силе взяться?! Ее едва хватает на то, чтобы исполнять свои повседневные обязанности…

Такова исходная точка повести, та изначальная, полная драматизма ситуация, которая задает тон всему происходящему в «Пятой мате».

Среди персонажей, выведенных в повести, мы не найдем личностей выдающихся, тем более героических. Нет, все они — сплавщики Бекасов и Пайгин, председатель колхоза Рожков, учительница Олимпиада Степановна, Костя Кимяев, главный герой Тихон Романов — все они самые что ни на есть простые, обыкновенные советские люди. Но именно эти вроде бы очень обыкновенные люди творят героические дела.

Автору удалось передать всю накаленную атмосферу того теперь уже далекого времени. Передать не только через людей, населяющих повесть но и через многие детали, можно сказать, мелочи быта, которые буквально рассеяны по страницам книги и которые придают повествованию ту самую конкретность и неотразимую достоверность, что мы особенно ценим в прозе.

Столь же достоверен автор и в пейзаже, в портретной обрисовке своих героев. Читая повесть, не скажешь, что все происходящее в ней могло произойти где-то еще. Нет, все это происходит именно в Сибири, да еще и не вообще в Сибири — Сибирь велика! — а именно на Чулыме.

Нет нужды в подробном разборе произведений, составивших книгу. Читатель во всем разберется и сам.

Я лишь скажу, что весь жизненный материал, являющийся первоосновой как повести, так и рассказов, П. Еремеев добыл не из вторых рук и не из архивных документов. Все, о чем он пишет, или «случилось» с ним самим, или же им лично видено, пережито, перечувствовано.

И язык у П. Еремеева тоже «свой» — язык образный, сочный, живописный. То или другое, рассказанное автором, не просто «принимаешь к сведению», а зримо видишь, персонажей повести и рассказав хорошо «слышишь».

Книга писалась не в один присест, даже не один год. Да и после того, как была написана, не раз доделывалась, дописывалась. Но ведь давно замечено: чем легче писателю пишется, тем труднее потом читателю читается, и наоборот.

Я уверен, что «Пятая мата» будет встречена читателем с интересом. Книга эта написана талантливой рукой, рукой художника.

Семен Шуртаков.

Стучали в наличник громко, настойчиво.

Романов вскинулся с постели, смахнул ладонью густую запоть оконного стекла, узнал Бекасова и Пайгина — они едва угадывались в мозглой предутренней темноте.

Обувал сапоги суетно, снова и снова захлестывали тревожные, пугливые мысли: неспроста в такую рань мужики стучат…

Плотогоны стояли у калитки, за пряслом. Тихон сбежал с крыльца, застучал сапогами по дощатому настилу ограды.

— Что, соскучились по родному порожку? Домой, значит, захотелось… Ну, что в рот воды набрали? Лоцман!

— Худо, Тихон… — простуженно признался Бекасов. — Не потянуло дальше поселка. Сам знаешь, какой тут Чулым — пески одни.

— Кабы только пески…

— Во-во! — подхватил второй плотогон, низенький Пайпин. — Вовсе огрузла мата. Опять затопла!

— Дела-а… — тяжело выдохнул из себя Тихон. — Курите, я сейчас.

В сенях Романов надел сухую, шумную робу из брезента, накинул фуражку… Обернулся скоро.

— Пошли!

…Над Чулымом заметно светлело. Мягко затеплилось на востоке небо, и на другой стороне реки расплывчато, жидко означился неровный выступ густых тальников.

Плотогоны едва успевали за начальником сплавного участка.

— У Боровой, значит, сели? — обернулся Тихон к Бекасову.

— Там, рядом.

Позади осталась маленькая луговина с темным стожком сена, прошли рыжее высохшее болотце… Узкая тропинка запетляла, закружила в сыром осиннике. Сверху сыпалась холодная частая капель. Когда вышли к Боровой — маленькой речушке, что впадала в Чулым, — совсем рассвело и раздвинулось.

Внизу, под кручей обрыва, блекло, по-утреннему, желтела влажная полоска песка. Неровный край ее лениво лизала темная, еще тяжелая с ночи вода.

— Никифор… А, мать честна-а! — схватил Бекасова за рукав суетливый Пайгин. — Глянь-ка, совсем мата вглубь осела-а…

— Я что, без тебя не вижу! — досадливо отмахнулся Бекасов и начал рассказывать: — Эт-то о полночь вода верхом наката пошла… Ну, напряглись, кой-как подбились к берегу.

Романов каменно стоял на самой бровке яра и вроде бы отрешенно смотрел на реку. Медленно и холодно выговаривал плотогонам:

— Удружили вы мне, черти клёвые… Спасибо, лоцман Бекасов!

— Моя ли вина, Тихон Иванович.

— Разберемся… А другие где мужики?

— Так умаялись донельзя, спать ушли. Может, и нас отпустишь?

— Обождите! Не на поклон же я к мате бежал…

Он легко спрыгнул с козырька берега на мягкую покать обрыва и почти бегом спустился к воде.

На отмели, еще не высвеченной солнцем, неясно темнел рукав огромного, длинного плота. Вода местами уже затопила верх его накатника, ленивая утренняя рябь реки оживляла пестроту сосновых стволов, и плот на отмели казался каким-то странным, загадочным существом.

Поднимая брызги, Тихон зашагал не глядя под ноги. Где-то за второй реей остановился, присмотрелся. Вода густо несла песок, и песок этот забивал щели между лесинами. Мату замывало.

Солнце взошло розовое, легкое. Румяным колобком зависло над темной желтизной некрашеного подоконника, подрагивало, будто хотело скатиться на чистый скобленый пол.

Небо и Чулым сговорчиво, дружно слепили. Кабинет начальника сплавучастка полон теплого света, речной свежести, и как-то не хотелось думать о том, что случилось.

Напротив стола, на грубом деревянном диване, сидели плотогоны, ожидали расспросов Романова. Оба были в латаных-перелатаных пиджаках, выцветших кепках и разбитых лаптях с грязными онучами. На загорелых, небритых лицах выпирали острые голодные скулы. В глубоких плазах Бекасова настраивалась мутная, дремотная усталость от бессонной ночи.

«Вот уже и лапотки пошли топтаться…» — с грустью подумал Тихон.

Он сбивчиво ходил по кабинету, натыкался на облезлые стулья у стен, садился и вскакивал опять.

— Такой надежей ты был у меня, Никифор Яковлевич… Директор сплавконторы дважды просил: дай на пятую Бекасова — лучший-де лоцман на Чулыме! Дал я лучшего, а вышло что?!

Бекасов стянул с головы кепку, смял ее в грязных ладонях.

— Чиста беда с этой пятой… Перво, сели на Семеновском перекате, после — на Тунгусском песке. Два раза плотили наново. А что сделаешь! Наботела береза, больше некуда водой напиталась… После Тунгусского обнадежились, думали, что дотянем до рейда сплавконторы, сдадим лес на погрузку. Вот тебе и дотянули… до Боровой. Опять на прико-ол!

— А по чьей вине?! — вскинул руки Тихон, сознавая, однако, что в рассказе лоцмана все правда. Ему ли, Романову, не знать… Весенний паводок был низкий, Чулым осел в берегах рано. К середине лета пески выступили даже у яров — не бывало такого! Двести километров ползла самосплавом мата узкими речными вилюжинами. Как тут не намокнуть березе!

— Тихон Иванович… — тоненьким, взвинченным голоском вмешался в разговор Пайгин. — Дозволь встрену! — Мужичок даже на короткие ноги вскочил и руки растопырил. — Пятнадцать лет эти маты по Чулыму гоняем с Никифором и всегда в полном доверии… Да не случалось такого году, с такой-от низкой водой. Вот что, Тихон Иванович… Ты худое в голове и малостью не держи. Ты глянь-ка на нас, от безделья так не тошшают. Да нам домой стыд казаться. Ни день, ни ночь покоя не знали, как каторжны работали!

Начальник опять сбился с шага, неловко, боком, присел к столу. Охватил руками голову, крепко потер пальцами виски. Устало вздохнул.

— Ладно. Не тот час, чтобы воду в ступе толочь. Ты, Никифор, докладную напиши, все изложи форменным порядком. Найдутся повыше товарищи, спросят за мату. Шутка ли… авиаберезу военному заводу задерживаем! Ну, а как вы с хлебом-то на воде? Давно кончился?

— Три последних дня и крошки во рту не держали. Сам плотогонничал, знаешь, жуется на реке не по военной нормочке…

Тихон достал из ящика стола отрезок хлебной карточки.

— Держи, Яковлевич! Тут всем шестерым. А масла, сахару, чего другого — этого свыше законного пока дать не могу, не взыщите.

Бекасов поднялся с дивана, бережно зажал грубой черной ладонью легкий хлебный листок, поднял усталые глаза.

— Спасибо, Иваныч, и на этом. Ты, однако, на сёдни передых дай. Заросли, так мы завонялись, что самим себе тошные.

— Как же! — опять высоко подхватил Пайгин. — Кабы летай жары стояли — в воду бы курялись! Холодно стало.

— Отдыхайте, пожалуй! — кивнул Романов и тут же остановил Бекасова. На листке ученической тетради начальник быстро, размашисто написал:

«Чулымская сплавконтора, директору.

Пятая мата затонула в устье Боровой. Необходимо плотить наново. Требуются рабочие, такелаж. Романов.

20 августа 1942 года».

— Ты, Яковлевич, мимо пойдешь… Занеси радисту. Пусть сразу же передаст. Срочная, И скажи, что ответа жду!

Уже и успокоиться бы Романову следовало, а вот не мог он одолеть растерянности,

Не мудрено было оказать и слабость. Тихон молод, ему и тридцати нет, а начальником участка всего год, и беда эта — беда всей сплавконторы — накатила на него первая. Первая!

Он горько усмехнулся. Надо же так, что именно у Боровой мата на прикол встала! Что бы ей подальше, к Черкесове, прибиться. Там бы Власова, не его забота… А Новосибирск давно директора Иванова телеграммами засыпал и только одно требует: березу, березу отгружай! Ой, не скоро еще попадет береза на завод…

В конторке не сиделось. Низкий потолок, зажелтевшие стены — давно бы выбелить эти стены — давили, вроде и дыхание спиралось в нагретом кабинете…

Радист, где же он, Белобородов? Не должен тянуть с ответом директор… Начальник вздохнул еще раз, стянул с себя брезентовую робу, сбросил твердую, военного покроя фуражку и ринулся к двери.

На крыльце наметанным взглядом окинул залитый утренним солнцем поселок.

Вдоль серой залысины берега — два ряда почерневших домишек с прогибами замшелых крыш… За ними — зеленые лоскутья огородов с желтой крапью высоких подсолнухов, а дальше — порыжелая луговина и ровной стеной сочная дымчатая синева соснового бора.

Древне, слитно с землей стояла родная сибирская тайга и, как всегда, мягко успокаивала, гасила нутряные всполохи… Еще Чулым неведомым, непостижимым образом врачевал: снимал напряжение, уравновешивал и укреплял душевные силы. Подвижной, весь в легком серебре солнечных пятен, весело, зовуще бежал он к недальней своей старшей сестре Оби, что плавно и величаво несла широкие воды через болотистый Нарым, через темную тайгу и пустынную тундру в холодный Ледовитый океан…

До Чулыма — два-три десятка шагов. С крутизны яра все виделось и открывалось сразу. Старые ветлы и седые тальники на другой стороне. Ближе, на игривом блеске воды — ровная деревянная нить рейдовской запани, что держалась «головкой» на якоре. Внизу, под обрывом, выступы данного песка были исчерканы черными скобками смоленых лодок и обласков.

В треугольнике запани плотная набивь соснового леса упиралась в узкие сортировочные ворота из двух понтонов, и по тому, как на открытой воде, за сплоточным станком, заметно удлинилась толстая нить стянутых в пучки бревен, Романов с радостью определил: работают нынче сплавщики хорошо.

Конечно, наслышаны поселковые о мате. Конечно, разнесли Бекасов и Пайгин недобрую весть и знают рабочие, что им предстоит вскорости. Но вот — сам видел — вяжут лес безо всякой сумятицы.

В кабинете, в тишине, Тихон совсем успокоился, наскоро бодрил себя: работа, только работа предстоит и не больше того! А когда чулымский сплавщик леса боялся?!

В начале девятого на крыльце, а затем и за дверями кабинета раздалось быстрое шарканье мягких сапог, Романов тотчас узнал — так ходил радист участка Белобородов, маленький худенький человек.

Радист осторожно, с приглядкой, присел на краешек дивана и сухо доложил:

— Ответная радиограмма от товарища Иванова. Пожалуйста…

Тихон пробежал глазами текст и поскучнел лицом.

— Если торопитесь, то свободны, Николай Васильевич. Спасибо, супруге от меня привет!

Михайлов и Швора пришли вместе, будто сговорились.

На загорелом, обветренном лбу начальника четко проступили белые нити прямых морщин, еще глубже осели и без того впалые щеки и крепко, вызывающе, выперли сухие губы большого подвижного рта над заметной раздвоенностью широкого подбородка. Он выглядел заметно старше своего возраста. С пятнадцати лет на реке, на сплаве… В тяжелой работе, в жаре, в осенней непогоде и на лютом холоде рано крепнут телом и мужают лицом люди Чулыма.

Желая скорее себя взбодрить, Романов с наигранным весельем сказал:

— Что же, други, задачка из простых: объявить мате мат! Вот и Иванов о том же самом… А раненько мы его сегодня потревожили. Вот, уже и приказ отбил!

Директор Чулымской сплавной конторы любил писать длинные обстоятельные приказы, и, будь это другой случай, другой приказ, Романов улыбался бы над словоохотливостью своего начальства.

Тихон читал вслух: