Читаем Певчие Ада (СИ) онлайн бесплатно

Annotation

Мокьюментари - фантастические псевдодокументальные рассказы.

Примечания автора:

15 листов или около того.

Автор выражает признательность всем, кому небезразличны мои тексты.

Я ценю и указания на ошибки, и советы, и критику, и просто дружеское участие.

Награды ценю тоже, да. Очень.

Василий Щепетнев

Вступление

Смертельная находка

Певчие Ада

Звёздная саранча

Полярное чудовище

Вампир катакомб

Те, кто рядом

Жизнь в огне

Вестники подземных бурь

Каменные медузы

Снежный нетопырь

Озёрный кракен

Саблезубый выползень

Дыхание дракона

Солнечный зверь

Жизнь вокруг нас

Полуночное хождение монаха Поликарпа

Охотник за вурдалаками

Египетское зеркало

Возвращение в стихию

Эхо далеких взрывов

Племя Болотного Змея

Особый Заказ

Эксперимент принца Ольденбургского

Рамонь – родина Амона-Ра?

Пушек больше нет!

Василий Щепетнев

Певчие Ада

Вступление

Нафферт уходил. Медленно, неохотно, выискивая малейшие зацепки, чтобы оттянуть прощание. Но связь пространств истончалась изо дня в день. Взаиморасположение светил служило тому причиной, или мозг мой, утомленный, усталый, был не в силах более удерживать его образ, только сквозь некогда плотную фигуру Соломона явственно проступала обстановка моего кабинета: книжные шкафы, картины, статуэтки; пес Шерлок еще вилял хвостом при его появлении, но облизать лицо не пытался, понял: пустое.

Наконец, когда вечером, сев в свое любимое кресло, он закурил толстую навьгородскую сигару, а я не почувствовал дыма, стало ясно: настал час разлуки.

— Завтра утром лунное затмение...— сказал он, предоставляя мне домысливать остальное.

— Следовательно... Откроется путь в Навь-Город?

— Да. И я уйду. Пора.

Я не возражал. Ясно — пора, если человек превращается в невидимку.

— Я прочитал твои рассказы.

— Ну, и как? — неторопливо спросил Нафферт.

— Чем их прикажешь считать? — ответил я вопросом на вопрос. — Для документального рассказа они слишком фантастичны. И наоборот, для фантастики в них многовато документальности.

Нафферт оглядел шкафы, доверху набитые самыми разными книгами.

— Вот эта, «История СССР», 1979 года — фантастика или быль?

— Ну, знаешь, как посмотреть...

— А многотомная «История Второй Мировой Войны»? Чего в ней больше — фактов, умолчаний или откровенной лжи?

— Опять же — не все архивы были открыты, да и социальный заказ...

— Ладно, зайдем с другого бока. Английский писатель М. Робертсон в романе «Тщетность», изданном в 1898 году, описывает первый рейс гигантского пассажирского лайнера «Титан» к берегам Америки. Роскошное убранство корабля, мощь его моторов, размеры — все поразительно совпадает с пустившимся в плавание четырнадцать лет спустя печально знаменитым «Титаником». Все, вплоть до причины гибели — столкновения с айсбергом из-за рискованного превышения скорости в сложных судоходных условиях. В романе и в жизни одинаково бессильны помпы и герметические переборки, одинаково не хватает шлюпок, одинаково гибнут сотни и сотни людей... Это — фантастика?

В. Никольский в 1926 году в повести «Через тысячу лет» заявляет о том, что первую атомную бомбу взорвут в 1945 году. Фантастика?

1942 год. А. Картмил в рассказе «Новое Оружие» объясняет конструкцию атомной бомбу с такой дотошностью, что спустя три года к нему наведывается ФБР. Фантастика?

— Есть многое на свете, друг мой Нафферт...

— Вот именно. Но по соображениям безопасности будет лучше, если данные материалы пойдут под грифом «фантастика». Спокойнее как-то. Вспомни Картмила. А ты, сам знаешь, не в Америке. Постарайся, если сможешь, их опубликовать. Лучше — книгой. Это важно.

— Важно — для кого?

— Для множественности миров. Кстати, Джордано Бруно имел в ввиду скорее параллельные, нежели инопланетные миры...

И он ушел. Растаял у меня на глазах. Не так уж трудно — для существа, вызванного силой воображения.

Я перебрал рукописи, подумал, потом подумал еще и решил: а почему бы и нет?

Смертельная находка

1

Двадцать девятого июля 1918 года Иван Егорович Ломоносов с сыновьями Михаилом, Гаврилой и Петром вышли на шняве — небольшом, неказистом но весьма практичном суденышке — добывать морского зверя и рыбу в море.

Гражданская война, интервенция, междоусобица, безыдейный бандитизм не могли оторвать Ломоносовых от завещанного предками дела. Треска нужна всякому человеку, и мирному, и военному. К тому же цены шли вверх — поговаривали, что Петроград голодает. Как можно голодать при изобилии земли и моря, поморы не понимали, вот разве что из-за войны. Но сыновьям год еще не вышел, а самому Ивану Егоровичу поздно призываться.

Ветер, хоть и летний, но холодный, студил горячие сыновние головы, а Ивана Егоровича грел договор — английские купцы обещали взять товар по цене хорошей, и платить не царскими деньгами, не дурными керенками, а твердым английским фунтом. Потому нужно было взять от моря товару наилучшего. А такой товар водится подальше, в глубине, только бери, не ленись.

Никто и не ленился, среди Ломоносовых неженок и лентяев сроду не водилось.

На четвертый день пути пристали к островку Кочке, который свое название оправдывал — по сравнению с морем он и в самом деле был кочкой, четверть версты в поперечнике, пять, много десять саженей вышины. Сыновья пошли по берегу, собирая плавник. Но, помимо плавника, нашли они и диковинку — приставшую к берегу льдину. Странная то была льдина — не морская, скорее, откололась от ледяной земли. Откололась, невесть сколько плавала по морю-окияну, и вот нашла упокой здесь, на Кочке. Но диковинным было другое — в толще льда просвечивало что-то темное, непонятное.

Быть может, вмерз в нее век назад человек? Или десять веков назад?

Решили ту льдину расколоть, негоже оставлять христианскую душу непогребенной. А если и нехристь, что ж с того.

Но спустя самое небольшое время стало ясно — не человек там. И на зверя не очень похоже. Тут уже разобрал интерес.

Оказалось и впрямь диковинка — огромное яйцо, в котором не человек — корова поместиться может. Было яйцо, белое с коричневыми крапинами, слегка бугристое, напоминая на вид и ощупь гигантский грецкий орех, что привозят с далекого юга. И — теплое! Лед не топит, снег не тает, а приложишь ладонь — греет.

Здесь, в полуночных местах, всяко можно увидеть. Иногда индрик-зверя, иногда зубастую топырь-птицу, иногда и ледяного спрута. Холод, лед, мерзлота, трупы не гниют, если присыплет хорошо, чтобы от медведя или песца укрыть, да заморозит, тысячу веков хранить земля будет.

Знаний Ломоносовы не чуждались, недаром один из них в науку пошел (чем не очень-то и гордились: чести мало бросить поморское дело). Яйцо, верно, древнее чудище отложило, само вымерло, а оно, яйцо, осталось. Нужно англичанам свести, те к наукам почтительные и хорошо заплатить могут.

При размерах своих оказалось яйцо не очень тяжелым, пусть и с натугой, а вчетвером смогли в шняву перенести. Положили отдельно, укрыли рогожкою, чтобы рыбу не поганить, кто знает, какая тварь то яйцо снесла.

Укрыли, сами передохнули на твердой земле, поели горячего (на промысле, в море еда очень важное дело, тресковый жир ложками едят, кто работает много, а других в море и не бывает) и поспали без опаски, потому что за прежние дни умаялись крепко.

Проснулись не от бури: услышали запах. Не зело злой, но приметный. Неужели яйцо протухло? За рыбу были спокойны, знали, как уберегать: летом хоть и холодно, и солнце низкое, а хранить продукт все равно надо. Просто в лед положить — пропадет, луч солнечный лед насквозь пронзит и под ним рыбу нагреет, напарит.

А яйцо, оно ж протухнуть могло и прежде, чем в лед попало.

Подошли и видят — шевелится мешковина. И еще скрип, будто по морозному снегу кто-то большой ходит.

Откинули мешковину — и отпрянули. Еще бы — от яйца только скорлупки остались, маленькие. Скорлупу тварь и ела.

Тварь — потому что другое название этому существу в голову не приходило. Походила тварь на поросенка, домашнего, упитанного, розовенького. Не совсем гладкого — тело было покрыто отростками, вроде волосиков, только потолще, со спичку. И длиной аккурат с нее же. И заканчивается волосок словно фосфорной головкой, темной, налитой. Ветер слабый, а волоски шевелятся. Уж на что Иван Егорович человек бывалый, и то в первое мгновение оторопел. Сыновья же просто застыли и не могли пошевелиться, смотрели неотрывно на тварь и даже перекреститься не доставало сил.

А у Ивана Егоровича — достало. Перекрестился, вздохнул глубоко и тумаками привел сынов в чувство.

Те опомнились, перевели дух, и младший, Петр тут же предложил тварь убить. Проку в ней, в поганой!

Страх сына огорчил Ивана Егоровича. Малодушие среди поморов редкость, малодушный помор долго не живет. Убитой диковине, объяснил он, ценя одна, а живой — другая. Совсем другая. За мертвого индрик-звереныша Башметовы девять лет назад полтысячи получили, дали бы и больше, да собаки звереныша попортили, кус отъели. А за живую тварь столько заплатят, что хватит и новую шняву купить, и брату помочь, и — да много чего, загадывать не след, мечтания допреж денег сомнительны, мешают. Нужно срочно плыть в Архангельск, где стоит шхуна «Корнуолл», на которой приплыл охочий до редкостей английский лорд Водсворт (для Ломоносова всякий праздный англичанин был лордом).

Преодолевая отвращение (что само по себе было странным, отвращение к любой морской живности у поморов в редкость), Ломоносовы нехотя забрались в шняву и под парусом пустились в обратный путь.

Спустя три часа они поняли, что тварь голодна. Голодом лютым, нетерпимым. Как поняли — и сами не могли бы сказать. Словно в голове прозвучал чужой голос на чужом языке, но так прозвучал, что не понять — невозможно.

Бросили твари треску. Та припала пастью — небольшой, узкой. Припала и впрыснула что-то в рыбу, отчего та порозовела и набухла. А потом — высосала треску, оставив лишь чешую. Бросили другую рыбину, третью. Похоже, тварь насытилась, успокоилась ненадолго.

Через час все повторилось. Горазда жрать, куда свинье!

На второй день запас рыбы подуменьшился, и к сынам опять стала подкатываться тоска. Но Иван прикрикнул на них, хоть и у самого на душе не кошки — рыси скребли. До чего бы дошло, будь у них меньше трески, или идти пришлось бы долее, он старался не задумываться. По счастью, цель была близка, и вскоре они подошли к «Корнуоллу» с морской стороны. Иван не хотел, чтобы о редкости прознали на берегу. Люди сметливы, поймут, что недешево отдаст он тварь, а время лихое, за грош души лишить могут. К чему вводить народишко в соблазн?

По счастью, время было самое раннее, хоть и светлое, и лорда они застали на шхуне. Тот посмотрел на тварюгу — и ударили по рукам. Год военный, цены другие, но все-таки Иван остался доволен.

Уже на берегу он признался себе: доволен не заработком (он продал и остаток трески), а тем что вернулся живым. Еще немного, и он бы скормил твари сынов, а потом и себя. Не ради деньги, зачем мертвецу деньги. Просто воля человеческая имеет предел, даже воля помора. А тварь и была этим пределом.

2

Джон Водсворт не был лордом, хотя в юности и стремился к титулу. Унаследовав от отца, одного из крупных пайщиков Ост-Индийской компании значительное, хотя и не огромное состояние, он решил посвятить себя службе Его Величеству королю Георгу. Уже восемь лет он выполнял весьма щекотливые поручения, побывав, наверное, во всех европейских странах. Ему принадлежала идея выдавать себя за ученого-натуралиста. Даже самые подозрительные люди к ученым-натуралистам относятся покровительственно и благодушно. За торговым представителем, дипломатом или военным атташе будут следить лучшие сыщики, ученый-натуралист же встретит радушный прием, и в поисках бабочек или ящериц может безнаказанно появляться в самых сокровенных уголках полицейского государства.

Разумеется, для того, чтобы создать достоверный образ, пришлось потрудиться. Экспедиция в Южную Америку, полдюжины публикаций, знакомство с ведущими натуралистами трех империй стоили времени и упорных занятий, но бабочка, обитающая в Девонширских болотах и названная его именем, служила феей, открывающей любые или почти любые двери.

В Архангельске Водсворт проводил негласную инспекцию, стараясь оценить перспективность полномасштабной военной операции против большевистской России. Удивительно, но маска ученого приросла к лицу настолько прочно, что он порой и мыслил как ученый, без гнева и пристрастия, и потому решил рекомендовать особо на интервенцию в Россию не тратиться. Зряшный труд. Он знал, как подать материал — не грубо, в лоб, этого наверху не любили. Но правильно расставленные акценты способны внушить начальству мысль исподволь, так, что оно, начальство, будет искренне убеждено, будто принимает нужное решение исключительно по собственному разумению.

В полдень он собирался поднимать якорь — его миссия была завершена.

Когда в пять утра к борту «Корнуолла» подошло поморское суденышко, Водсворт только по многолетней привычке приказал принять русского рыбака. От ученого ждут, что он с восторгом будет рыться в чем угодно ради возможности отыскать неведомую прежде бабочку или ракушку.

Но то, что привез рыбак, поразило Водсворта. Он понял, что это — действительно величайшее открытие, и все годы службы, быть может, нужны были лишь для того, чтобы оказаться в этом месте в это время.

Поторговавшись — поначалу рыбак запросил немыслимые деньги, — он приобрел ЭТО за цену вполне разумную. Приказав матросам поднять ЭТО на борт, он с восторгом первооткрывателя осматривал приобретение. Действительно первооткрывателя, рыбаки не в счет.

Точно в назначенное время «Корнуолл» поднял якорь и вышел в море. Немецкий флот был уже не тот, что в начале войны, тем не менее приходилось соблюдать осторожность.

Моряки соорудили для твари загончик, сверху навесили брезент. Судя по виду, чувствовала себя тварь превосходно — высасывала рыбу (пищеварение ее, будучи внешним, напоминало пищеварение паука), шевелила отростками и — менялась. Она претерпевала метаморфозу!

Водсворт дважды в день зарисовывал тварь, отмечая, как гладкое туловище покрывалось узлами, как из одних узлов вдруг прорезалась дюжина глаз, из других — щупальца, из третьих органы, назначение которых пока оставалось непонятным.

Через три дня последняя рыбина была съедена. Водсворт надеялся встретить норвежских рыбаков и пополнить запасы, но море было пустынно — они шли в стороне от привычных путей.

Попытки скормить твари сухари, солонину и консервы потерпели неудачу. И тогда страх поселился на судне. Матросы старались держаться от загончика подальше, и начинали роптать, требуя либо убить существо, либо бросить его за борт. Капитан и судовладелец (Водсворт зафрахтовал «Корнуолл», разумеется, за казенные счет но от своего имени) ворчал, но Водсворт только посмеивался. Он знал, как решить проблему.

Экипаж «Корнуолла» насчитывал двенадцать человек. На землю в Ле-Руике сошли семеро. Капитан показал, что остальные еще в Норвежском море спустились в шлюпку, чтобы обследовать остров, но немецкая субмарина всплыла а поверхность и расстреляла шлюпку из пулемета.