Читаем Петру Гроза онлайн бесплатно

Адам Гроза, сын старого бэчийского батюшки Адама, собирался в дорогу. Приближалось рождество, и он должен был готовиться к его встрече в селе Коштеюл Маре, куда его только что назначили приходским священником. Жена оставалась одна в старинном доме на краю Бэчии, небольшой деревушки на берегу горной реки Стрей. Она ожидала первого ребенка.

— Ты не уезжай, я боюсь…

— Все будет хорошо, не бойся, это еще не так скоро… И соседи помогут, — пытался он успокоить жену. Остаться он не мог.

За невысоким плетнем сосед Грозы Михэилэ Михок собирал в копны сено, разбросанное для просушки после долгих дождей.

— День добрый, бачу Михэилэ[1].

— Целую ручку, барин.

— Какой я барин? — горько улыбнулся Адам Гроза. — Вот переводят меня. В Коштеюл Маре. Далеко. Добрая сотня верст будет. А жена на сносях. Вот как нескладно получается… Заходите к ней. Вдруг наступит час — позовите, пожалуйста, моашу[2].

— Ты, батюшка, не беспокойся. Я позову.

— Не поехал бы я, да на это воля господня.

Молодой Адам Гроза, потомственный служитель церкви, искренне верил, что все предопределено всевышним, и никогда не колебался в своей вере. Он надеялся, что жена родит ему сына и он сделает его таким же священником, верным рабом всемилостивого бога.

Зазвенел бубенчик, и двуколка покатила на запад, вдоль Стрея. Возница осторожно правил. После долгих осенних дождей раскисшая земля замерзла, снег еще не выпал. Узкая дорога была вся в ухабах, не мудрено и перевернуться.

Адам Гроза впервые за много лет покидал свое родное село и в первый раз задумался о его названии — Бэчия. Не потому ли, что парни села, статные, широкоплечие богатыри, и более мелкий народ из соседних селений обращается к ним со словом «бачу»? Или потому, что, может быть, очень давно эта местность у реки собирала бесстрашных пастухов — бачев, которым вся округа доверяла своих овец? Бачи угоняли их в горы, устраивали там стыны — овечьи стоянки, — а поздней осенью, в день святого Димитрия, возвращали на зимовку овец их хозяевам вместе с приготовленной за лето брынзой, с состриженной шерстью, со шкурами баранов и выросшими ярочками. Да, Бэчия — это родина бачев. Отсюда пошло слово «бачу» по всему краю.

Луна отбрасывала на горы желтый свет. Ее окружали три по-разному сверкающих пояса. Адам Гроза видел такие пояса вокруг луны и раньше, но сегодня они казались ему несравненно ярче. Звезды притаились и не мигали.

Оттого, что оставил дома жену, что еще не знал, как его встретят там, в Коштее, от этой необычной луны Адамом Грозой овладела тревога.

Обратил внимание на странные круги вокруг луны и Михэилэ Михок. Он знал, что они предвестники бури. Вот-вот подует с гор свирепый ветер, пойдет снег, и все затуманится, закружится. Природа берет свое и докажет правоту старой мудрости, что «зиму никогда волк не съест». «Но как же это я не сказал человеку, что буря приближается?» — заволновался бачу Михэилэ. И сам же себя успокоил: «По долине Стрея не так уж редки деревни. Завернет батюшка на ночлег».

Бачу Михэилэ торопился. Вот уже наступила ночь, а он никак не управится с этим сеном. И вдруг послышался крик. Через некоторое время снова. Кричала женщина. Бачу Михэилэ перепрыгнул через забор и кпнул-ся к дому Грозы. Постучался. Никто не откликнулся, и он приоткрыл дверь. Видно, окна была занавешены, потому что в доме было очень темпо. Пахло базиликом. Бачу Михэилэ быстро достал из кармана кресало и кремень, высек искру и поднес горящий трут к бумаге.

— Где лампа, домницэ?[3]

— Не надо, не надо!..

Он не зажег лампы, а раздвинул плотные занавески на окнах, и стало светло от луны.

— Это вы, бачу Михэилэ? Боже!..

— Я, домницэ. Все будет хорошо, доченька, все будет хорошо. Я побегу сейчас за моашей… Сейчас…

— Ой, не уходите! Ма-а-ма-а-а!.. Не уходите… — Она откинула руки назад и схватилась за спинку кровати. Никелированные шишки отражали свет луны.

Бачу Михэилэ не ушел. Он зажег лампу и начал делать то, что полагается делать в этих случаях. Жена ему родила уже пятерых. Двоих сам принял в горах, в тесной стыне, среди овец — одного летом, когда было проще отправить остальных чабанов на улицу, а другого зимой, в лютый мороз. Все обошлось.

Он приговаривал:

— Не бойся, домницэ, стисни зубы и старайся молчать… Это с первым так тяжело, потом будет легче…

к утру домницэ родила мальчика. Бачу Михэилэ перевязал ему пуп, поднял его на своих грубых ладонях. Ребенок заорал.

— Охо! Шуми, малыш, шуми!.. Это будет серьезный парень, домницэ! Погляди на него!

Было 7 декабря 1884 года.

Адаму Грозе бачу Михэилэ дал знать о рождении сына через странствующего гэзара — торговца керосином и стеариновыми свечами.

В старом доме устроили крестины, скромные, без особого размаха. Новорожденного нарекли Петру. Вначале тоже Адамом хотели назвать, но сочли, что для одной семьи и двух Адамов достаточно. «Отцу захотелось, чтобы первый его сын был назван именем библейского «первочеловека». Адам хоть и прародитель наш, да к святым его не причислили», — шутил потом Петру Гроза. Бачу Михэилэ, который запомнил все эти подробности, называл своего «повивального сына» Пэтру, с нажимом на букву «э», как принято в этих местах.

Жена родила Адаму Грозе еще двух сыновей — Ливиу и Виктора — и от последних родов скончалась на двадцать третьем году жизни. Похоронили ее в родном селе Околишул Маре, около Хацега.

Христианская церковь не позволяет своим служителям вступать в брак вторично, и Адам Гроза прожил жизнь в одиночестве. Скончался он в 1932 году.

Когда умерла мать, Петру было шесть лет. Он помнил ее всегда тихой и немногословной. Она ни разу его не поругала, никогда не наказывала, лишь смотрела на него огромными глазами. Отец часто брал его в церковь. Петру наблюдал за тем, как он медленно передвигался по большому и всегда холодному залу, со стен которого глядели бородатые святые. Время от времени отец скрывался за позолоченными дверьми алтаря, а маленького Петру туда не пускали. Но однажды па пасху, когда отец вышел па улицу и стал ходить между расставленными на траве корзинами с высокими куличами, пасхами, раскрашенными яичками и бутылками вина, Петру последовал было за ним, однако ему скоро надоело это, и он снова вернулся в церковь. Всегда закрытая маленькая боковая дверца сейчас оказалась открытой. Петру сначала попал в небольшое помещение, в печке у входа горели дрова, очень сильно пахло ладаном. Он открыл другую дверь, побольше. Огромная икона во всю стену и на ней — бог, такой же, как у них в божнице, только громадный-прегромадный. Прямо перед богом — высокий стол с чашей и золотым крестом, который отец всегда выносит, когда звонят все колокола и верующие падают на колени, а потом подходят к отцу, целуют ему руку и этот крест. А от стола до самого потолка уходила вверх черная стена, такая черная, что Петру охватил страх. Мальчик потом только догадался, что эта страшная стена была обратной стороной иконостаса, того блестящего и сверкающего иконостаса, которому, как говорил отец, пет возраста и который самим богом сделан. «А если бог сделал одну такую красивую сторону, почему и другую не сделал такой же? — подумалось мальчику. И решил: — Наверное, с той стороны бог сделал рай, а с этой — ад. Но нет. Тогда отец не стал бы сюда заходить, отец не любит даже это слово — ад, он только рай любит».

Снова хор запел «Христос воскресе», зазвонили колокола. Сюда шли. Он осторожно вышел на улицу. И кто знает, может быть, тогда, в то пасхальное утро, пришло к нему совсем неожиданное для родителей решение:

— Я не буду попом! И учиться на попа не буду!

Мать кормила тогда младшего своего сына и, услышав это, подняла па Петру глаза и сказала тихо:

— Священники — слуги самого господа бога, это самые счастливые люди. Ты, Петруц, не должен так говорить. Бог рассердится.

— Который?

— Тот, который на небе.

— А этот не рассердится? — Петру показал на икону с изображением бога, она ему не давала покоя, каждую ночь снилась.

— Бог на небе, он сердится, когда о нем говорят так, как ты говоришь.

— А сколько всего богов?

— Один.

А почему здесь один, в алтаре один, и я видел у тетушки Асинефты еще одного? Как это?

— Когда ты станешь взрослым, Петруц, бог поможет тебе открыть и эту тайну. Иди поиграй на улице.

В памяти у Петру Грозы сохранились только этот разговор с матерью и слова, которые она повторила ему еще несколько раз: «Когда ты станешь взрослым, Петруц, перед тобой все тайны откроются».

Немного времени пройдет после этого разговора, и шестилетний Петру станет еще перед одной тайной, страшной тайной. Посреди комнаты на двух сведенных вместе столах установили белый гроб — в нем лежала мать. Будто спала. Мальчик смотрел на нее, ожидал, что вот-вот она откроет глаза. Она закрыла их так просто, чтобы не видеть, как всю ночь около нее дурачились взрослые, хлестали друг друга ремнем, играли в жмурки[4].

Мальчику так хотелось поверить, что и мать играет с этими дядями и тетями, кончится игра — и она встанет. Потом его и двух младших братишек увела к себе тетушка Асинефта и стала убаюкивать их сказками о мертвых царевнах, которым добрые молодцы Фэт-Фрумосы достают на быстрых скакунах живую воду из далекого царства, где горы сторожат источник и, чтобы напугать приближающихся, сталкиваются вершинами. И только самые храбрые молодцы, которые ничего никогда не боятся, могут добыть эту воду у недремлющих гор. Только окропишь живой водой мертвую царевну — и она сразу же открывает глаза, просыпается…

Ночью Петру снился сон, что явился Фэт-Фрумос. Но чуда не совершилось и во сне. Мать не проснулась. И Петру увидел ее утром такой же, как лежала накануне. В комнате горело много свечей, по краям гроба тоже горели свечи, а около матери лежала длинная, во весь ее рост свеча. На сложенных крест-накрест руках — серебряная монета. Когда он уже после похорон спросил тетушку Асинефту, что это за свеча была около матери, она ответила, что это не свеча, а посох, на который душа по пути к царству небесному опирается, а денежка — чтобы платить откуп ваме[5].

Когда мать опустили в землю, Петру еще не верилось, что он уже не увидит ее никогда. Может быть, думал он, она походит-походит по тому свету с этим длинным посохом, заплатит ваме и вернется домой. Он много думал после этих похорон о том, что существует где-то на том свете совсем другой мир, где люди живут совсем другой жизнью. Часто он слышал проповеди отца об этом. Дома Адам Гроза никогда о том свете не говорил.

За малыми детьми Адама Грозы стала присматривать его сестра Асинефта. Приходила помогать и другая сестра — Мария, крестьянка из Бэчии, но она приходила реже, потому что с утра до ночи работала в поле. У Асинефты же муж был тоже церковнослужителем, и она больше хлопотала по дому. Тетушка Асинефта приучала Петру к мысли, что он сейчас старший в доме, а когда отца нет (он больше находился в Коштее), остается за хозяина.

Так он и рос без родительской ласки как раз в те годы, когда эта ласка всего нужней.

Наступила пора учиться, и Петру поднял первый в своей жизни бунт.

В то время Трансильвания[6] находилась во владении империи Габсбургов. Школьное обучение велось только на немецком и венгерском языках, и румынское население могло обучаться грамоте на родном языке лишь в специальных классах при церквах. Священнослужители были и просветителями. Если кто-нибудь из румын хотел, чтобы его ребенок обучался на родном языке, то он должен был отдать его под начало церкви. Богу и просвещению служило не одно поколение Грозы. И потому каково было удивление Адама Грозы, когда его старший сын заявил, что не желает быть священником и не пойдет учиться у попов.

— Это что такое? — не сдерживая гнева, спросил Адам Гроза.

— Я сказал, что не буду священником, я не хочу! — ответил упрямец.

— Почему?

— Я хочу быть со всеми людьми.

— И давно ты это решил?

— Я маме сказал…

Адам Гроза не стал продолжать этот разговор. Он находил в себе силы после таких редких вспышек успокоиться и все взвесить. Эту черту его характера унаследовал и Петру.