Читаем Петька Клин, налётчик онлайн бесплатно
Воры объявили войну деникинской полиции в Одессе. Войну открытую. Никогда одесситы не имели лучшей забавы.
Молдаванка, Романовка, портовые окраины и другие пригороды большого (в то время почти миллионного) города зароились от небольших групп бледных, часто в элегантных френчах, мужчин. Были опоясаны патронташами и имели ружья, хотя привыкли чаще использовать револьверы. Затаившись в амбразурах окон, в подъездах, в воротах, за колоннами крылец, за пнями акаций (большинство акаций было уже срублено на топливо во время разных революций), они встречали внезапным бешеным обстрелом несмелые отряды деникинской полиции с большими бляхами на вислоухих кепках и длинных, как юбка, чёрных шинелях. Говорили, что воры должны были овладеть городом, раз и навсегда разгромить оной. А может и установить в городе свою власть.
Этого было слишком много для бесталанной администрации деникинцев: нескольким тысячам кадров полиции, набранных из беглецов со всей Украины и из нескольких чисто российских формаций, приказано было окружить непокорные пригороды (где после захода солнца вообще боялись показываться золотопогонники) и, шаг за шагом продвигаясь, очистить от неблагонадёжных элементов.
Отряды полиции встретили пулемёты и огонь хорошо организованных партизан. Определённая властная спесь воцарилась между ворами за несколько последних месяцев: они использовали город, разделив его на участки, стрижа горожан регулярно, как стадо овец. Среди тысяч «блатных» больше всего выделялась и верховодила группа «налётчиков», которые работали почти всегда без помощников, входя с револьвером в дом и отбирая всё ценное у его перепуганных жителей. До тысячи налётов происходило в течение одной ночи. Подпольная тогда большевистская партия договаривалась с налётчиками о разделении власти на случай восстания против белых, - и воры требовали на случай восстания права иметь своих представителей в комиссариатах полиции. Устроители больших филантропических концертов просили в газетах господ воров не грабить лиц, имеющих билеты с того концерта, и граждане смело шли на такие концерты, потому что в ту ночь запоздалых прохожих даже без билета не грабили.
И теперь, стреляя в ненавистных «фараонов» – полицейских, воры сопровождали это самыми остроумными подколками и насмешками. Полиция потеряла свой авторитет после того, как перепуганная и жалкая, начала ходить за толпой с красными флагами, и позволяла разъярённым уголовникам убивать, как зайцев, своих агентов, подстаршин и старшин.
Воры имели также симпатию среди населения, зачастую даже среди ограбленных: потому что проявляли порой больше благородства и доброго сердца, чем так называемые идейные армии. О налётчиках рассказывали легенды, пели песни, имена выдающихся у всех были на устах.
Возле одного из небольших железнодорожных мостиков, легко перекинутого над грязной улицей пригорода, кипел бой. Полиция залегла за невысокими баррикадами на одном конце моста; на другом, перескакивая с места на место, прячась за балки и железные выступы, суетились воры. Инициатива наступления была в их руках. Они крепко держали в оппонентах пассивное настроение, не давая и головы высунуть полицейским. Командовал ворами лёгкими окриками и угрозами маленький ловкий человечек крепкого телосложения и смуглый с лица.
Самые отвратительные ругательства он цедил сквозь зубы, но лицо у него на танцующем теле было всегда спокойное. Каждое скользящее движение предводителя придавало отваги ворам: их серые фигуры, которые умело целились и прятались, всё сближаясь, казалось, заставят находящихся в тяжёлом положении полицейских к бегству позорному и безвозвратному. Со стороны полицейских выстрелы всё редели.
Мелкий атаманчик воров вытащил свой револьвер, готовясь к последнему решительному призыву, - когда из-за баррикад выглянуло тёмное око пулемёта Максима, и этот пулемёт затарахтел прямо в лицо остолбеневшим ворам.
Предводитель воров повернулся на бок и рассмотрел: его бойцы распластались на мосту, как серые шарики ртути, некоторые падали и волочились, труп одного завис на перилах, перегнулся, неуклюже сдвинулся ниже, и упал на дно серой улицы. Большинство воров отхлынуло назад, большая волна ужаса понесла их на своём гребне.
- Стоять, стоять, фартовые, а то пришью, - резким, тонким от негодования голосом крикнул он, - стоять, фартовые! - кричал он дальше, в перерывах целясь то в одного, то в другого, обернувшись плечами к пулемёту, упорный, с тлеющими жёлтыми глазами.
Воры остановились со странным выражением колебания на лицах. Пули хлопали дальше, но им приказывал сам Петька Клин.
- Стать, фартовые! Вперёд! - крикнул он, хотя знал, что подвластные ждут на месте, но не идут за ним, знал - теперь, или он упадёт и они разбегутся, или победит и согнёт сразу проклятые чёрные шинели с пулемётами. И, идя вперёд, Петька Клин вытащил из-за ремня две ручные гранаты и механически приготовил их к взрыву, всё время идя ровным шагом, как лунатик, по доскам моста. Пулемёт свирепствовал как бешеный, безоблачное небо синело немилосердной синью. С одной стороны смотрели на Клина его товарищи, с другой - полицейские, а он вышел почти на середину моста. Вдруг какая-то пуля попала ему в бедро и он, ойкнув, упал на колени. Крик боли десятикратно сильнее отозвался со стороны воров, полицейские, стреляя, встали из-за баррикад почти во весь рост. Тогда раненый Петька Клин, чувствуя, что слабеет, бросил обе гранаты в ненавистное живое существо за пулемётом.
Его глаза были уже мутные, но он всё же слышал, как взорвалась одна граната, как за ней грохнул ящик с патронами полицейских, и дальше отозвалась снизу, с улицы, вторая граната. Слышал ещё и радостные возгласы своих соратников.
Несколько товарищей подбежало к Петьке и осмотрело его рану. Пуля прошила бедро, образовав малое отверстие влёта и большую, подобную кратеру, рану вылета на передней части тела.
- Петька, тебя ранили сзади, - окликнул кое-кто поражённо, и добавил неуверенно: - В тебя стрелял кто-то из наших.
- Я знаю кто, - ответил бледный Петька Клин и, хоть не знал, кто стрелял, но желая верховодить до конца, добавил: - Я поймаю его ещё.
Петька хотел сесть, но застонал и склонился в обмороке, положив голову на чёрном рельсе.
Это была, кажется, единственная правдивая победа, которую «блатные» имели над «фараонами», единственный факт, когда «фараоны» бежали панически. Как внезапно началась та своеобразная война, так внезапно и закончилась. Тени воров с револьверами и винтовками растаяли в сумерках желтоватых домов и погребов одесских пригородов, спрятались в разветвлённых катакомбах. Это был обыкновенный налёт, только на широкую ногу: налёт десяти тысяч воров.
Петька Клин раненым не лежал долго. Не уничтожили его в своё время несколько лет каторги, не уничтожила его и рана.
Тем временем деникинцы сдали Одессу большевикам.
На Молдаванке кинотеатр «Урания» функционировал уже с четырёх, зима девятнадцатого года была тёплой в Одессе, и двери кинотеатра были широко открыты: сквозь двери выливался на улицу звон струнного оркестра, а также громкий хохот и свист зрителей. Хозяин кинотеатра и двое его молодых высоченных помощников стояли у дверей внимательные и решительные: мог, прокладывая себе дорогу кулаками, бесплатно войти понурый человек, могла сама уважаемая публика, недовольная фильмом, с оглушительным рыком, забрав кресла из кинотеатра, двинуться лавиной на улицу.
Неподалёку под самой большой лампой стал Петька Клин, широко расставив ноги. Рана его заживала: он ходил уже «на грубое дело». Левую руку держал в кармане, правой грациозно взяв ножик как перо, долбил им в зубах в доказательство, что нынче имел пышный ужин. Долбил и свысока отвечал на приветствия подельников и поклонников.
Последний акт в кино закончился, чёрная толпа людей рассеялась. Показав себя и осмотрев других, Петька Клин, пошатываясь пошёл вдоль улицы, блестящей в луче полной луны. Шёл колыхаясь, сытый и довольный.
Из какого-то углового шинка в подвале пьяные голоса выплёскивали слова задиристой песенки о нём-же, Петьке Клине:
Всё пустыннее кварталы города переходил он, облитый луной, и старался идти так, чтобы его тень сливалась с тенью низких домов. Вдруг насторожился, оглянулся и в этот же миг сами ноги понесли его: Петька Клин бежал легко, он летел, как брошенный камень, за ним почти без звука скакали шесть-семь теней. В руках одной из чёрных фигур, оглянувшись, увидел Петька серебряную молнию ножа и не присматривался больше.
Каждый пригород ненавидел другой, каждый, скажем, нижний угол Кривой Балки ненавидел верхний угол; для самых жестоких битв не было написано кодексов и правил. Когда несколько духовитых «парней» или «хлопцев» ночью встречали «чужака», они не теряли времени на разговоры, - к разговорам были финские ножи.
Петька узнал нескольких, это были люди, готовые убить просто для забавы, люди, невысоко стоявшие в воровской иерархии, где для высокого положения нужен ум и подходящая, талантливая воля. Это было обыкновенное сборище, подстрекаемое кем-то, и Петька слышал за спиной их глухие, приглушённые проклятия. Около пояса Петьки свистнул нож и упал со звоном. Задыхающийся Петька отскочил в сторону, он не имел больше сил, и левая нога его болела и наливалась маслянистой тяжестью. Он крикнул на бегу, с искривлённым болезненно видом и, слыша только тягостное топанье своих преследователей, свистнул в два пальца резко и задорно. Никого из его «шпаны», из его приверженцев не было поблизости.
Петька Клин пробежал ещё немного и стал, держа в руках нож.
За ним бежало только трое, из них один широкоплечий, опередив своих, приблизился к Петьке в несколько прыжков, замахнулся, не попал, и упал с кощунствами на устах, упал навзничь как скошенный, неподвижный.
Петька опять принялся бежать.
Эту часть города, где они теперь бежали, он знал как нельзя лучше. Открытые ворота и сад за забором манили его: он перемахнул забор и перед тем, как исчезнуть в спасительной зелёной тишине и темноте, - оглянулся.
За несколько десятков шагов от него были трое, что ругались и грозили ему, чуть дальше двое нагнулось над раненым, из проколотой груди которого вырывался свист, а он, запененный кровавой пеной, хрипел: «Жди, я же тебя, я же тебя достану!» Где-то вдалеке молча бежал один отсталый.
Врождённое чувство театральности Петьки победило эту волну страха, - он выглянул над забором, хотя бросить им несколько насмешек, и вдруг красным огоньком сверкнул револьвер в руке одного из преследователей, выстрелил и другой. Петька исчез, как марионетка потянутая за шнурок.
В темноте большого сада удивление охватило его, они стреляли в него, это не была обычная драка, кому-то понадобилось убить его.
Большевики имели разные рецепты для доказательства, что авторитет власти не погиб окончательно и что на романтическую озверелость населения у них найдётся математическая озверелость чрезвычайки. Расстрелы были аккомпанементом к самым нелепым приказам. Тем более для мобилизационных приказов.
Воровские кварталы они сумели прибрать к рукам: не зря столько воровских «авторитетов» и «жуликов» были их комиссарами.
Под влиянием убеждений расстрелами и агитацией за «самое настоящее правительство пролетариата» подвинули на призыв и пригород, и образовали несколько специальных полков имён кого из выдающихся красных. А первый «коммунистический» полк состоял исключительно из воров. Среди них был и Петька Клин, подтянутый всеобщим движением.
Это было весной двадцатого года, когда полк должен был отправиться в поле. Сборным пунктом этого полка был главный дворец Одессы, и ни один полк не отправлялся так живописно.
Воры сняли всех лучших извозчиков, которых могли найти, и отправились на дворец гуськом: фиакр за фиакром. В каждой повозке сидел новоиспечённый коммунистический герой, имея рядом для потехи сердца некую Соню или Шуру. Были целиком пьяны, пели свои воровские песни, где сравнивали воров с лимонами в липовой аллее, и играли на ручных гармошках.
С таким же весёлым шумом отправились они, попрощавшись со всеми и выслушав несколько комиссарских речей.
Одесса-Главная лежит, как известно, внутри города и поезд останавливается ещё несколько раз на меньших станциях Одессы.
Когда военные теплушки стали по часу езды на Одесса-Товарной, хмель начал опускать голову Петьки Клина и отрезвлённый он выглянул через дверь. Неспокойная, шумная и весёлая Одесса говорила ему каждым домом, каждым камнем и силуэтами прохожих. Из Старого базара, Петька видел, возвращались птичницы с голубями, с курами, одетые в оранжевые, голубые и фиолетовые шали, дикие крестьяне-каменщики шли толпой к Нерубайску, белые от пыли, как дьяволы летели на пустых биндюгах биндюжники, немцы-колонисты в серых фуражках медленно везли вино на продажу, у дороги стала толпа сапальниц из Дальника, крепких, насмешливых, высокогрудых, в красных и жёлтых платках.
Взвился ветер, и Петька втягивал в себя запахи моря, смолы и вяленой рыбы. Море отозвалось к нему издалека. Море, самое красивое, самое славное и могущественное, у которого Петька вырос, ловя рыбу на пропитание самоловом, вытаскивая из пещер мидий и раков, купаясь в солнце, солёной воде и своеволии. От моря и возникла его любовь к красочности и разнообразию.
Петька Клин взглянул на похожие фигуры товарищей в наглаженных, зелёных рубахах, на подлое внешнее единообразие, - страх охватил его за своё будущее и вдруг, улыбаясь жёлтыми глазами, спел он о чрезвычайном воре-боге, которому перед судом всё равно, сколько зарезал и убил, но не всё равно ему, что его подельники теперь без него будут воровать и грабить.
Потом, сплюнув и обругав осоловелых товарищей, содрал с себя солдатские лохмотья с отличиями, ловко выскочил из теплушки, подбежал немного, сделал несколько срамных движений в сторону медленно уходящего поезда и нырнул между жёлтых домов.
Весть о бегстве Петьки Клина сразу распространилась среди воров, и хмель стал покидать их, а ненависть к официальным властям возобладала над страхом перед расстрелами. Воры последовали примеру Петьки.
Когда поезд доехал наконец к Одессе-Заставе, от 1-го «коммунистического» полка осталось из семисот семнадцать солдат, и то только потому, что они, упившись беспробудно, никуда убежать не могли.
Тогда пели:
И голодная и холодная Одесса смеялась над этой историей!
