Читаем Петербуржцы онлайн бесплатно

Предисловие

Возле ларька с шавермой было как всегда многолюдно. Это меня не удивило, ведь здесь делали один из вкуснейших «свёртков» в городе.

– Заказывай! – в приказном порядке обратилась ко мне смуглая кассирша.

За несколько лет жизни в Москве я поотвык от радушного петербургского сервиса. Впрочем, когда в твоё заведение выстроилась очередь из десятка человек, можно не растрачивать силы на дежурные улыбки.

Я заказал шаверму в пите и пол-литра «Балтики». Пиво налили сразу, шаверма требовала ожидания. Предвкушение, как известно, только способствует аппетиту.

Лучший столик, в углу у окна, на удивление оказался свободен. Сколько предпохмельных утренних часов я провёл за ним в былые времена. Сколько литров бодяжного пива впитала его гладкая поверхность. Сколько небритых пьяных морд искали спасение в его освежающей прохладе. Этому столику будет, что вспомнить перед огненной пастью утилизационной печи.

Контингент данного заведения радовал своим многообразием. Потрёпанные жизнью работяги и вертлявые азиатские гастарбайтеры мирно соседствовали с владельцами дорогих автомобилей, припаркованных у входа. Все деловито кушали и сладко выпивали под старательные завывания отечественной попсы. И на каждом из этих непримечательных лиц можно было разглядеть незаметную жителям других регионов особую петербургскую породу. В их осанке чувствовалась львиная стать, а в глазах готовность к любым приключениям.

Петербуржец это не просто место проживания. Петербуржец это судьба. Где бы ты ни был, чем бы ты ни занимался, могучая тень города всегда будет стоять за спиной. Ты не просто отдельный индивид, ты часть города. И не важно, нравится тебе это или нет.

– Одна в пите готова! – послышался равнодушный голос кассирши.

Я направился за долгожданным «свёртком», а когда вернулся, за моим столиком нагло восседал мужчина в сером пальто и с непроницаемым выражением лица потягивал моё пиво.

– Что это значит? – возмутился я.

– Добро пожаловать домой! – улыбнулся мужчина, повернув голову в мою сторону. Один глаз у него оказался закрыт чёрной повязкой.

Тут меня осенило, я уже пересекался с ним…

Голоса

1

В первые годы жизни твои контакты с обществом ограничены. Ты ещё не успел обзавестись громоздкой сетью друзей, знакомых, одноклассников, друзей знакомых, знакомых одноклассников, продавцов соседних ларьков, учителей, преподавателей различных секций и т.д. и т.п. В самом начале твой мирок состоит из небольшого количества людей, как правило, это родители и ближайший круг общения мамы и папы. Но в Петербурге моего детства частенько встречался необычный социальный институт, некий промежуточный вариант между семьёй и враждебным обществом, назывался этот институт – коммунальная квартира.

Многие ошибочно полагают, что коммунальная квартира это изобретение большевиков. На самом деле, «коммуналки» в Петербурге были всегда. С начала восемнадцатого века в городе появляются многочисленные доходные дома, где, зачастую, в малюсеньком жилом помещении теснилось сразу несколько семей с внушительной армадой детишек. Вспомните хотя бы жилище Мармеладовых из романа «Преступление и наказание»: «…Огарок освещал беднейшую комнату шагов в десять длиной; всю ее было видно из сеней. Все было разбросано и в беспорядке, в особенности разное детское тряпье. Через задний угол была протянута дырявая простыня. За нею, вероятно, помещалась кровать. В самой же комнате было всего только два стула и клеенчатый очень ободранный диван, перед которым стоял старый кухонный сосновый стол, некрашеный и ничем не покрытый. На краю стола стоял догоравший сальный огарок в железном подсвечнике. Выходило, что Мармеладов помещался в особой комнате, а не в углу, но комната его была проходная. Дверь в дальнейшие помещения или клетки …была приотворена. Там было шумно и крикливо…»

Город разрастался, открывались многочисленные промышленные предприятия, для которых требовалось много рабочих рук. Так в Петербурге появился обширный класс пролетариата. Даже неприхотливому русскому рабочему для выживания необходимы четыре стены и крыша над головой. На окраинах столицы стали возводиться деревянные бараки, где условия были не лучше, чем у несчастных Мармеладовых. Кто знает, возможно, именно жилищный вопрос в Петрограде сыграл роль детонатора в русской революции.

После прихода к власти большевиков, начался знаменитый этап уплотнения. Большинство из нас знакомо с ним по произведению Михаила Булгакова «Собачье сердце». В книге уплотнение показано, как абсолютное зло. В реальности ситуация выглядела не так однозначно. В большинстве случаев квартиры не принадлежали людям, которые в них проживали, будь это высокий государственный чиновник или знаменитый на весь мир профессор. Львиная доля жилья находилась в руках малочисленного количества арендодателей, безбедно живущих на получаемые со сдачи квартир доходы. Вот у этих капиталистов и были экспроприированы квадратные метры, после чего и было проведено знаменитое уплотнение. Для небольшого процента людей это действительно ухудшило жилищные условия, но огромному числу рабочих семей позволило выбраться из гниющих бараков.

То лихо проносились, то нескончаемо тянулись годы советской власти. Во время НЭПа кое-где была восстановлена частная собственность на жильё. Но НЭП оказался мерой недолгой, и уже в 29-ом году все квартиры стали коммунальными. При этом из-за быстро шагающей по стране индустриализации и вызванному ей притоку сельского населения, санитарная норма жилья в Ленинграде только сокращалась. А потом была война и блокада, здесь было не до жилищных проблем. Ближе к концу 50-х годов, наконец, был поднят вопрос массового строительства. На окраинах Ленинграда активно заработали жилищные комбинаты, но и приток населения на невские берега не становился меньше. Так что к моменту крушения Советской империи огромная часть населения Ленинграда по-прежнему проживала в коммунальных квартирах, и не только в центре города, но и в спальных районах.

Одна из таких коммунальных квартир на северо-западе Санкт-Петербурга стала первым домом для меня и Никиты. Это была трёхкомнатная квартира в типовой многоэтажке. Никита с Людой (его мама) проживали в большой комнате. Нам с мамой досталась комнатушка поменьше. В ещё одной маленькой комнате жила татарка по имени Альфия. Пять человек – совсем неплохой вариант для коммунальной квартиры. Петербург начала 90-х годов славился своими необъятными «коммуналками», в некоторых могло одновременно проживать по несколько десятков человек. Недаром Санкт-Петербург получил неофициальное звание – «Коммунальная столица». На фоне этих человеческих муравейников наша квартира казалась царством простора. Благодаря этому мы избегали привычных для «коммуналок» скандалов из-за очереди в туалет и прочих бытовых неурядиц.

Никиту я знал всегда. Ну если и не всегда, то уж точно с того момента, когда начал осознавать себя частью окружающего мира. Я был старше его на год. Не секрет, что в детстве даже такая незначительная разница довольно ощутима. Когда я уже вовсю бегал по квартире, представлявшейся мне целым миром, Никита только начинал вяло ползать по огромной тахте. Зато когда мама тащила меня, закутанного в несколько слоёв одежды, в ясли, Никита мирно посапывал на всё той же излюбленной тахте. Естественно, я не упускал возможности воспользоваться своим преимуществом в физической силе. Если мне, например, нравилась Никитина соска, то я с наглым нахрапом вытаскивал её изо рта младшего товарища и употреблял по назначению добытый трофей.

Со временем мы подружились. Нам нравились одни и те же мультики, у нас были одинаковые увлечения, мы даже совершали совместные преступления. У Альфии в комнате всегда хранился пакет с конфетами, которые предназначались для угощения уважаемых гостей очередного из многочисленных татарских праздников. Этот пакет на протяжении нескольких лет служил для нас манящей сладостной наградой. Чтобы добраться до него приходилось составлять хитроумные планы, некоторые из них заканчивались успехом. Уходя из дома, Альфия закрывала комнату на ключ, так что добыть сладкий приз можно было, только когда она покидала свои жилые метры для краткосрочных вылазок в туалет, ванную или на кухню. В такие моменты Никита отправлялся в караул, а я пробирался прямиком в комнату, где выхватывал из заветного пакета несколько конфет и, сломя голову, нёсся в безопасное место, где мы с Никитой делили добычу.

Несмотря на то, что мы очень много времени проводили вместе, уже тогда наши характеры сильно отличались. Я был спокойным усидчивым мальчиком, Никита, в свою очередь, отличался гиперактивностью и частыми сменами настроения. Он мог ни с того ни с сего распсиховаться посреди какой-нибудь игры, устроить скандал и какое-то время ни с кем не разговаривать. В такие моменты мне говорили, что я должен быть примером для младшего друга. Но сейчас я понимаю, что невозможно стать примером для человека, который видит мир совсем в других тонах. К тому же он был отходчив. Подувшись в своём углу минут десять, Никита с надменным видом возвращался, садился неподалёку, а вскоре, как ни в чём не бывало, возвращался к прерванному развлечению.

Всё проходит, и это пройдёт. Я прекрасно помню тот день, когда мама заявила, что мы переезжаем в отдельную квартиру. Джойстик от Денди выпал из рук, капли дождя затарабанили по подоконнику, мир предательски терял привычные очертания. Мне было шесть лет, я ходил в подготовительную группу детского сада и считал себя вполне состоявшимся человеком. И тут эта новость про переезд! Это не было вопросом: «Не желаешь ли сынок перебраться на постоянное место жительства в другую квартиру?». Нет, это было безапелляционное: «Мы переезжаем!». «А как дальше жить? – вопрошал я небеса. – Как жить без привычного вида из окна? Без длинного общего коридора с загадочным металлическим сундуком в углу? Без Альфииных конфет? Как жить без Никиты в соседней комнате?».

Новый год я встречал уже в новом жилище. Оказалось, что жизнь в отдельной квартире имеет свои преимущества. Да и вообще, в детстве все перемены сперва приобретают элемент трагичности, а затем быстро растворяются в длинной череде неповторимых дней. К тому же переехали мы недалеко, новая квартира находилась в десяти минутах езды на трамвае от старой, так что наша дружба с Никитой легко выдержала этот поворот судьбы.

Никита пошёл в ту же школу, что и я, но учился на класс младше. Не скажу, что мы часто контактировали в школьных коридорах, у каждого была своя компания. Из начальной школы мне запомнились только два случая, связанных с Никитой. Первый, это когда он с воплями и пинками был выгнан девочкой по имени Олеся из кабинета, где базировался мой класс. Он всего лишь хотел что-то мне передать, но Олеся приняла его приход за акт агрессии вкупе с незаконным пересечением границы и предприняла действия с целью выдворить чужака с территории родного кабинета. Её предприятие закончилось успехом, Никита позорно ретировался, затерявшись в сутолоке коридора. Второй случай получился более скандальным. Однажды, проходя мимо Никитиного класса, я увидел его сидящим на полу и рыдающим навзрыд. На вопрос: «Что случилось?», я услышал невнятное: «Ничего, отвали». После нескольких минут расспросов, мне удалось выяснить, что Никиту сильно отпинали двое одноклассников. В его классе учились два брата грузина, уже не помню, как их звали, но один из них был явным переростком – года на три старше своих одноклассников. У Никиты постоянно происходили конфликты с этими грузинами, что в итоге привело к слезам в коридоре. Я посовещался с парнями из своей параллели, и мы вынесли вердикт, что драка два на одного это нечестно. Было решено, что Никита должен подраться с кем-то одним из братьев. Никита не сильно обрадовался нашему решению, пожалуй, он счёл бы справедливым вариантом избить ненавистных грузин всей толпой, но отказываться от драки было бы слишком малодушно, никто бы не понял это решение. Из грузин вызвался сражаться тот, что был переростком, довольно предсказуемый выбор. На большой перемене два бойца сошлись лицом к лицу в окружении беснующихся школьников. Бой проходил с явным преимуществом грузина, который раз за разом отправлял Никиту на паркет, но тот не сдавался. Словно разъярённый баран он поднимался и летел с кулаками на своего обидчика, тут же отправляясь обратно на пол. Это повторялось много раз, пока измученный грузин не завопил, что согласен на ничью. После этого их конфликты прекратились, а в конце года грузины, и вовсе, покинули нашу школу.

Когда происходит этот перелом, делающий из хороших мальчишек плохих молодых мужчин? Когда в руках вместо велосипедного руля и футбольного мяча появляются бутылка пива и пачка сигарет? Я же помню, как мы с Никитой в дурацких одинаковых куртках проехали на великах через весь город, выслушав в свой адрес немало интересных слов от рассерженных пешеходов на Невском проспекте. Я помню, как Никиту не взяли в футбольную секцию, куда я его притащил за компанию, думаю, что он даже обрадовался этому решению тренера, потому что совсем не любил пинать мяч. Я помню дядю Гену, который работал администратором компьютерного клуба, и его недоверчивый взгляд, когда мы врали, что умеем обращаться с компьютерами. Я помню, как Никита превратился в высокого смазливого брюнета и стал ловить на себе любопытные взгляды девчонок. Я помню трансформаторную подстанцию, за которой мы делали первые затяжки во время перемен. Я помню тёмную парадную, пластиковые стаканчики и бутылку портвейна. Я помню, как всё начиналось. Я помню время, когда казалось, что конец не наступит никогда.

Как я уже сказал, Никита не был обделён женским вниманием. Я всегда считал себя высоким парнем, но даже я был почти на голову ниже его. Насколько мне известно, в нём сплелись южные и северные гены. Такое сочетание подарило Никите угольно-чёрные волосы и выразительные большие глаза вместе со светлой кожей и правильным овалом лица. Подобный типаж без труда вызывал девичьи вздохи. Но сердце Никиты было неприступно для петербургских школьниц.