Читаем Петербургский врач 6 онлайн бесплатно

Первая книга цикла:

Времени на размышление не оставалось.

Рука нашла кольт почти без меня, автоматически, и вот он уже направлен вперёд. Сорок пятый калибр в упор валит человека, как мешок с песком. Японца ударило, винтовка вильнула в сторону, и штык, который шёл мне под рёбра, воткнулся в глину у моего сапога. Японец сел на землю, потом завалился на бок. Стрелять еще раз я не стал. Все и так ясно.

Вот и всё моё международное право.

Повязку он видел. Белую, с красным крестом, на левом рукаве. Не заметить ее невозможно. Но ему было плевать на крест.

Женевскую конвенцию я нарушил, хотя причины для этого были. Доктор с дымящимся револьвером это уже не доктор, а комбатант, и палить в меня теперь можно на полном законном основании. Зато живой. Женевская конвенция и револьвер сохраняют жизнь гораздо лучше, чем просто женевская конвекция.

Затем сквозь стрельбу послышался топот и голоса, крики и ругань. Из темноты на помощь пришла казачья сотня. Поднялись по тревоге, били из винтовок и отбрасывали японцев обратно в гаолян.

Справа дробно стучало. Пулемёт. Длинными злыми очередями, по всему, что ещё лезло из тьмы. К нему пристроился второй, чуть дальше. С кольтом в руке я высунулся из-за землянки. Бой шел в нескольких десятках шагов от меня.

Меня дёрнули за плечо так, что я качнулся. Кузьма Лукич. Возник из темноты, лицо белое в гаснущем свете ракеты, глаза круглые.

— Куда⁈ — Он вцепился мне в шинель обеими руками, тряхнул. — Я ж вам сказал, за землянку! Стойте где стоите, ваше благородие. А лучше на землю упадите. Не ваше тут дело. Убьют ни за грош, кому от вас тогда прок? Стрелять есть умельцы, а вот лечить — нету!

— Уже пытались, — сказал я и кивнул вниз, на тело.

Он глянул на японца, на кольт в моей руке, на штык, торчащий из глины. Открыл рот, закрыл. Сказать было нечего.

— Уберите хоть револьвер, — буркнул он. — И сюда, за стену. Тут вас не заметно.

Дальше я больше слышал, чем видел. Казаки скинули японцев с обратно за проволоку, и они покатились назад, к своему гаоляну. И тогда ударили пушки.

Четыре полевые трёхдюймовки били частым огнём, и снаряды уходили туда, в чёрную стену сорго, откуда японцы вылезли и куда теперь отползали. Гаолян сырой, он не горел, но рвало его в клочья хорошо, и я надеялся, что вместе со стеблями там рвёт и тех, кто за ними прятался.

Потом всё кончилось. Не сразу, по частям. Сперва смолкли пушки и пулеметы. Потом все реже и реже стали слышаться винтовки, и наконец стало абсолютно тихо. С моря перестало бить. Канонерка отстрелялась и ушла под берег, в темноту. Тишина после такого глушит сильнее грохота. В ушах звенело. Где-то за валом стонал человек.

Атаку отбили.

Я выбрался из-за угла и пошёл смотреть на то, что произошло. Все невесело. В дёргающемся свете фонаря, который держал Кузьма Лукич, я насчитал на земле у вала четверых убитых наших, и ещё двое лежали дальше, их пока не касались. Раненых тащили к землянке. Кто сам шёл, держась за плечо товарища, кого волокли на шинели за концы.

Убитых японцев лежало по меньшей мере десятка два, а сколько еще погибло дальше и в гаоляне, неизвестно. Их никто не трогал. Полежат до рассвета, потом стащат в яму. Дорого дался им этот набег.

Землянка, та самую, в которой держали раненых вперемешку с больными, теперь мне не понравилась ещё больше, чем при первом взгляде. Низкая, тесная, накат из жердей и гаоляна, и с этого наката сыпалась сверху сухая труха, глина и черт знает что еще. Оперировать тут было всё одно что класть человека на навозную кучу и резать. Я быстро обезболил, перевязал, чтоб не истекли кровью, но для большего это место не подходило.

— Кузьма Лукич, — сказал я. — Где у вас самая большая землянка? Сухая, высокая, чтоб встать можно во весь рост и сверху не сыпалось. Есть такая?

— Это интендантская будет, — ответил он не сразу. — Поручика Дёмина хозяйство. Он офицер при обозе. Провиант там, медикаменты, все, что нужно. Высокая, верно. Накат двойной, сухо. Дёмин её бережёт пуще глаза. Сам ее благоустраивал, хоть и не офицерское это дело.

— Ведите.

Поручик Дёмин нашёлся прямо у своей землянки. Маленький, чистый и аккуратный даже здесь, в этой грязи, с реденькими светлыми усиками. Рядом стоял штабс-капитан, коренастый, обветренный докрасна, с сиплым простуженным голосом. Корнев, ротный, подсказал мне фельдшер.

— Мне нужна ваша землянка, — сказал я Дёмину без предисловий, быстро представившись. Ходить вокруг да около бессмысленно, не поможет. — Под операционную. Надо все вынести. Надо оперировать людей, иначе они умрут.

Дёмин от такой наглости уставился на меня так, будто я попросил его застрелиться.

— Что? Вынести? Вы с ума сошли? Это провиант. Это сухари, крупа, спирт под печатью, это всё под отчётом, я за каждый фунт головой отвечаю. У нас есть место для лечения, извольте заниматься там.

— А я за людей отвечаю. У меня те, которые до утра не доживут, если их резать в той вшивой яме. Мне нужно место, где можно встать, повесить лампу и натянуть под накатом чистый брезент, чтоб сверху в развороченный живот не сыпалась глина и насекомые.

— Брезент, — сипло сказал штабс-капитан Корнев и усмехнулся. — Тут, доктор, порядки особые. Госпиталей не положено. Кто умрет, тот и так умрет. О нас тут забыли. Мы все одной ногой на том свете.

Я понял, что так мы простоим до рассвета. Спорить с ними дальше смысла не имело.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда я иду к подполковнику.

Лихарёва я нашел у него. Он выслушал он меня, сидя на снарядном ящике, и некоторое время молчал, тёр серую щетину ладонью.

— Демин будет недоволен, — усмехнулся он.

— Да, упёрся. Потому я и здесь.

— А если палатку поставить? Временно хотя бы? А потом разберемся?

— Не получится. Будет холодно, холоднее, чем в землянке. Палатку вообще сложно протопить, а здесь тем более. К тому же начнет скапливаться вода наверху. Много чего плохого.

— Брезент тебе зачем в землянке натягивать? Блажь столичная?

— Не блажь. С наката сыплется грязь прямо в открытую рану. Брезент ее перехватит. Натяну под потолком, как полог, и буду оперировать.

Лихарёв посмотрел на меня, в сторону, потом снова на меня.

— Бери землянку. Дёмину скажу сам. Провиант пускай к артиллеристам перенесёт, у них место есть. — Он грузно поднялся. — Только уж ты, доктор, лечи хорошо. Сможешь?

— Смогу.

Дёмин землянку отдал почти что с ненавистью. Солдаты вытаскивали наружу ящики, мешки, бочонки и оттаскивали вдаль. Поручик неподвижно стоял рядом. Корнев ушёл к себе и больше не показывался. Мол, разбирайтесь сами.

Землянка и впрямь была хороша, по здешним меркам. Высокая, в полный рост, накат плотный, в два слоя жердей, и пол кто-то когда-то застелил досками от тех же снарядных ящиков, так что под ногами не хлюпало. Я велел вымести её начисто, и пока мели, мы с Кузьмой Лукичом и двумя младшими фельдшерами натянули под накатом чистый брезент. Привязали за углы, посередине провисло, ну и пускай, главное, что сверху теперь ничего не падало. Получилась эдакая палатка в землянке.

Стол здесь был, и подходящий. Я застелил его клеёнкой. Карбидную лампу я привёз с собой, и теперь она пригодилась. Залил воды в резервуар, открыл капель на карбид, и через минуту она засветила ярко, не жёлтым керосиновым огоньком, при котором тут привыкли. Керосиновую «летучую мышь» с жестяным рефлектором, я поставил с другого боку, и ещё велел принести начищенный медный таз (он здесь нашелся), поставить отражателем. Стало светло почти как днём. Для того, что мне предстояло, этого хватит.

Инструменты я прокипятил в своём жестяном стерилизаторе на спиртовке. Руки я тщательно вымыл сам и заставил вымыть фельдшера, потом обработал спиртом.

— Кто первый? — спросил Кузьма Лукич, закатывая рукава.

— Живот, — сказал я. — С животом ждать нельзя. И так времени много потеряли непонятно на что.

Первым на стол лёг рядовой Пахомов. Молодой, лет двадцати, с серым лицом и запавшими глазами. Штык вошёл ему ниже пупка, справа, и рана была небольшая на вид, аккуратная щель. Но под ней, внутри, штык распорол кишку, и теперь содержимое кишки выходило в брюшину, и если ничего не делать, парень к вечеру умрет от перитонита. В бреду, держась за живот.

Хлороформ, к моему удивлению, здесь оказался, как и кое-что еще, даже сыворотка от столбняка. Мой предшественник смог выбить у начальства. Хороший, видно, человек. Пробыл здесь недолго, буквально две недели, пытался наладить медицину, но не успел.

Я наложил Пахомову на лицо маску Эсмарха — проволочную рамку с марлей, и стал капать, по капле, считая дыхание. Кузьма Лукич держал голову. Парень посопротивлялся, забормотал, потом обмяк, и веки перестали дрожать.

Теперь скальпель.

Я повёл разрез по средней линии, ниже пупка, вскрыл брюшину. Вывел петли тонкой кишки наружу, на тёплую смоченную салфетку, и стал перебирать их петля за петлёй, ища дыры. Нашёл две. Штык прошёл навылет через сложенную петлю, и вышло два отверстия с рваными краями, и из них сочилось. Я обрезал края до чистого, ушил оба в два этажа частыми стежками. Потом промыл брюшную полость тёплым солёным раствором, который Кузьма Лукич кипятил мне тут же и лил из жестяной кружки, а я вычерпывал и осушал салфетками. К нижнему углу раны подвёл марлевый выпускник, на случай, если осталось что-то, чего я не увидел. Брюшную стенку зашил послойно.

Всё это заняло у меня без малого час. Спина к концу не разгибалась (преувеличиваю), но парень дышал, пульс держался, и я впрыснул ему противостолбнячной сыворотки, потому что штык был в той же грязи, что и всё тут. Столбняк в такой ране дело обычное.

— Жить будет? — тихо спросил Кузьма Лукич, обтирая Пахомову лицо.

— Если в шов нагноения не пойдёт, будет. Следующие трое суток покажут.

Следующим лёг казак из той самой сотни, что нас выручила. Лагута, чернявый, лицо — как у разбойника, злое даже на столе. Что у него за душа, неизвестно, но внешность какая есть, такая есть. Может и «на лицо ужасный, добрый внутри».

Пуля засела у него в бедре, у самой кости, и задела сосуд, не главную бедренную, ветвь, но кровило сильно, повязка набухала на глазах. Тут резать наглухо нельзя, пулевая рана, грязная, зашьёшь наглухо, получишь гнойник под швом. Я расширил входное отверстие, зажимом нашёл и перевязал кровящий сосуд, корнцангом нащупал и вынул пулю, сплющенную, тёплую ещё. Рану оставил открытой, рыхло затампонировал марлей с йодоформом. Ногу казаку я сохранил, и он, кажется, остался мной доволен.

Надо срочно доставать свой пенициллин и прочее. Вопрос, на чем его вырастить и как хранить. Надо поинтересоваться, как тут с дынями. Поставляют ли их в отряд, насколько регулярно и какого качества. Мне нужны хорошие, плохие я не люблю. Сколько дынь по армейскому уставу положено в неделю рядовому солдату?

…Остальных раненых я перевязал и зашил по очереди. Штыковая в плечо, пуля в мякоть руки навылет, рваная рана бедра от шрапнели и все такое. Тяжелых больше нет.

Когда я закончил, начало светать. Ноги держать перестали. Меня отвели в какую-то землянку, там я и уснул.

Я проснулся, когда уже солнце хорошо поднялось. Вышел из землянки наружу, на свет, и обошел позиции. В первую очередь, заглянул к больным.

Дневное впечатление — так жить нельзя.

Перевязочный пункт, в котором вповалку, бок о бок, лежат и раненые, и больные. Прооперированный мной ночью Пахомов с зашитым животом, ослабленный кровопотерей, лежал в трёх шагах от тифозного. Между ними ходил один и тот же санитар, одними и теми же руками поправлял одному повязку, другому подавал кружку, и этими же руками потом брался за еду.

Я смотрел на это и понимал простую вещь. Я могу зашить живот безупречно, потратить на одного раненого всю ночь, а он у меня сгниёт не от раны, а от соседа. Организм, обескровленный, обессиленный, хватает любую заразу мгновенно, как сухая губка воду. Я их всех ночью спасал, а днём они тут спокойно друг друга добивали, и я сам их к этому уложил, потому что класть было больше некуда.

И я пошел к Лихареву.

— Все живы, — сказал я с порога. — Кого ночью резал и перевязывал, все. Пока.

— Слыхал. — Он оглядел меня. — В отряде уже говорят. Хорошо вышло, доктор.

— Плохо вышло. Если ничего не менять, половину раненых за эту неделю потеряю, и уже не от японца. Они у меня лежат все в куче. Раненые, тифозные, дизентерийные, в одной яме. Это не лечение, это медленное убийство. Мне нужно их развести.

— Развести как? — Лихарёв смотрел внимательно. После ночи он мне верил больше прежнего.

Я сел напротив и стал не торопясь объяснять.

— Болезни тут разные, и заразны они по-разному. Это надо понять, и тогда станет просто. Дизентерия, холера, брюшняк, они идут через рот. Через грязные руки, через воду, через посуду. Таких больных надо в одну землянку. Посуду кипятить после каждого, и санитар оттуда чтоб ни ногой к раненым и к котлу, пока фартук не сменит и руки не отмоет.

— Так. — Лихарёв слушал, надо признать, внимательно.

— Дальше. Раненые, обмороженные, кого я прооперировал, кто на поправку, эти все вместе, отдельно. Чистая землянка. И туда чужого не пускать вовсе, тем более больного или санитара из грязной. Свежая рана заразы боится больше всего.

— Две, говоришь, нужны землянки.

— Нет, больше. Есть ещё одна хворь, сыпной тиф. Эта не через рот, а через платяную вошь, что в одежде живёт. У вас её, слава богу, пока вроде нет. Но если появится, а появиться может в любой день, то сыпного отдельно, ни к кишечным, ни к раненым. Иначе вошь с него переползёт на соседа, и тот получит сразу две болезни и помрёт наверняка. Под сыпной отвести землянку заранее, пустую держать наготове.

Лихарёв помолчал, переваривая.

— Все?

— Нет. Четвёртая еще нужна. Самая, может, важная. Сортировочная. Привозят солдата, у него жар под сорок, бред. А что у него, поди разбери сразу. Тиф? Воспаление лёгких, оттого что в ледяной воде по пояс стоял? Лихорадка? Если я его, не разобравшись, суну к тифозным, а у него простуда, так он там тиф и подхватит, и помрёт от моей же руки. Значит, новенького с жаром класть сперва отдельно, на день, на два, под присмотр. Как станет ясно, то есть сыпь на животе при брюшняке, кровавый понос при дизентерии, тогда и переводить, куда положено. А до того держать на отшибе, в этой, сортировочной.

Лихарёв долго молчал, потом хлопнул ладонью по столу.

— Резон есть. Люди, правда, и так на ногах не стоят… но резон есть. — Он поднял голову. — Так сколько тебе землянок рыть, я уже запутался?

— Грязная у меня уже есть, та, что сейчас. Её и оставим под кишечных, она своё отслужила, особо чище она уже не сделается, хотя попробуем и кое-что сделать. Надо вырыть новую большую под операционную, под чистых раненых, отдельную сортировочную, и пустую про запас под сыпной. Склад пусть возвращается к себе обратно тогда. Брезент мне ещё нужен, в операционную как сегодня.

— Хорошо. Соберу офицеров, и скажу им. Ты со всеми сразу и познакомишься, а то за всем этим и некогда было.

Офицеров он собрал через пятнадцать минут в своей землянке.