Читаем Петербургский день онлайн бесплатно

Иванъ Александровичъ Воловановъ проснулся, какъ всегда, въ половин десятаго. Онъ потянулся, звнулъ, провелъ пальцемъ по рсницамъ, и ткнулъ въ пуговку электрическаго звонка.

Явился лакей, съ длиннымъ люстриновымъ фартукомъ на заграничный манеръ, и сперва положилъ на столикъ подл кровати утреннюю почту, потомъ отогнулъ занавси и поднялъ шторы. Мутный осенній свтъ лниво, словно нехотя, вобрался въ комнату и поползъ по стнамъ, но никакъ не могъ добраться до угловъ, и оставилъ половину предметовъ въ потемкахъ.

– Какая погода? – спросилъ Иванъ Александровичъ.

– Погода ничего.

– Что ты врешь? Почему-же такъ темно?

– На улиц темно: время такое. Въ это время всегда темно.

– Еще, пожалуй, дождь идетъ?

– Идетъ. Мокро до чрезвычайности.

– Вотъ дуракъ! Какъ-же ты говоришь – ничего?

– Какъ угодно-съ. Откуда теперь быть погод? Ни лто, ни зима. Обыкновенно – слизь.

– Ужасно ты глупъ, Матвй. Сколько градусовъ?

Матвй долго стоитъ у окна передъ термометромъ, подымаетъ и опускаетъ толстыя складки на лбу, моргаетъ и что-то считаетъ шопотомъ.

– Ну?

– Три градуса холоду.

– Эге! Морозитъ! Вотъ славно.

– Никакъ нтъ-съ, морозу нтъ.

– Какъ нтъ? Ты-же сказалъ – три градуса холоду.

– Градусникъ показываетъ. Только не морозитъ, слизь.

– Такъ значитъ тепла три градуса.

Матвй усмхается, отчего огромные, мрачные усы его подымаются кверху и быстро опускаются.

– Ничего не тепло, помилуйте, – возражаетъ онъ какъ нельзя проще.

Затмъ онъ беретъ съ туалетнаго столика ручное зеркальце и молча держитъ его передъ бариномъ.

– Что теб?

– Глядться будете.

Иванъ Александровичъ протягиваетъ руку и беретъ зеркальце.

«Глупъ этотъ Матвй до невозможности, но вотъ тмъ хорошъ, что вс мои привычки наизусть знаетъ», говоритъ про себя Иванъ Александровичъ, и начинаетъ осматривать себя въ зеркало. Это продолжается, впрочемъ, недолго. Онъ отдаетъ зеркало и протягиваетъ руку къ письмамъ. Преобладаютъ печатные циркуляры.

«Милостивый государь. Расширивъ свои обороты и занявъ новое помщеніе, соотвтствующее постоянно возрастающему числу нашихъ кліентовъ…» Подписано: Готлибъ Пипъ, монументный мастеръ.

«Милостив… государ… Пользуясь постояннымъ вашимъ вниманьемъ и вступивъ въ сношеніе съ лучшими заграничными домами…» Подписано: Джонъ Смитъ, спеціальность мельничные жернова.

«Милостивая государыня. Только что получивъ изъ лучшихъ парижскихъ домовъ громадный выборъ моделей осеннихъ жакетовъ, манто, конфексіонъ и пр.».

– Чортъ знаетъ что такое! Это должно быть вовсе не ко мн! – восклицаетъ Иванъ Александровичъ, и осматриваетъ конвертъ. На немъ значится: Луиз Андреевн Фрауэнмильхъ. – Вчно ты путаешь: пакетъ какой-то Луиз Андреевн адресованъ, а ты мн подаешь!

Матвй беретъ конвертъ, долго разсматриваетъ его, и ухмыляется.

– Это въ седьмомъ номер. Изъ мамзелей будетъ.

– Что? Изъ какихъ мамзелей?

– Луиза Андреевна. Надъ нами живетъ.

– Хорошенькая?

– Какъ слдуетъ. Хряская только изъ себя очень.

– Дурацкія выраженія у тебя какія-то: хряская! Разв есть такое слово?

– Стало быть есть. Не я выдумалъ.

– Нмка какая-нибудь. Не люблю я нмокъ.

– Что въ нихъ, въ нмкахъ.

– Однако, ты зачмъ-же мн чужія письма подаешь? Снеси къ ней, объяснись, скажи, что баринъ извиняется.

– Швейцаръ перепуталъ, я ему отдамъ. Какія еще извиненія.

Иванъ Александровичъ взялъ между тмъ другой конвертикъ, вскрылъ и вытащилъ розовый листокъ, исписанный плохимъ женскимъ почеркомъ. Привычный взглядъ его быстро, въ разбивку, пробжалъ по строчкамъ.

«Вы всегда были такой милый… не обращаюсь ни къ кому другому кром васъ… маленькое денежное затрудненіе… расчитываю, что вы выручите… жду сегодня-же…».

– Замчательно, какъ женщины не умютъ вести переписки; всегда у нихъ одно и тоже… проворчалъ Иванъ Александровичъ, и бросивъ розовый листокъ на коверъ, потянулъ со столика газету.

Но онъ тотчасъ замтилъ, что это вовсе не его газета.

– Что за новости? Ты и газету мн какую-то чужую подсунулъ? – крикнулъ онъ на слугу.

Тотъ посмотрлъ, пошевелилъ толстыми складками на лбу и пожалъ плечами.

– Опять швейцаръ перепуталъ. Удивительно даже!

– А самъ-то ты чего глядлъ? Сейчасъ иди, перемни.

Матвй унесъ газету. Иванъ Александровичъ поднялся съ постели и занялся своимъ туалетомъ. Плескаясь и отфыркиваясь, онъ не безъ недоумнія замчалъ, что до обонянія его достигаетъ какой-то весьма пріятный, свжій запахъ. Совершенно какъ на дач, когда въ открытое окно потянетъ втеркомъ съ цвточныхъ клумбъ. «Наврное этотъ нелпый Матвй духи пролилъ», подумалъ Иванъ Александровичъ.

– Ты что это надлалъ? Отчего это духами пахнетъ? – обратился онъ къ слуг, какъ только тотъ возвратился съ газетой.

Матвй потянулъ носомъ и повелъ усами.

– Пукетъ изъ себя пускаетъ, – отвтилъ онъ.

– Что такое? Букетъ? Какой букетъ? – взволновался Иванъ Александровичъ.

– Хорошій пукетъ. Вамъ прислали.

– Кто прислалъ? Когда?

– Давно прислали. Вы еще почивали.

– Болванъ! Отчего-же ты не сказалъ раньше? Гд онъ?

– Что-жъ говорить, когда вы лежали. Я въ кабинет на камин поставилъ.

– А каминъ топится?

– Давно ужъ топится.

– Вотъ оселъ! вдь цвты пропадутъ отъ топки.

– Где жъ имъ цлымъ быть.

– Нтъ, ты меня съ ума сведешь! простоналъ Иванъ Александровичъ, и бросился въ кабинетъ.

На потухающемъ камин красовался великолепный букетъ изъ темныхъ и блыхъ розъ. Но самые крупные лепестки уже совсмъ сморщились, и нкоторыя головки склонились внизъ.

– Болванъ! негодяй! неистовствовалъ Иванъ Александровичъ. – Такой букетъ, и сразу погубить!

Но Матвй, очевидно, не соглашался признать свою вину.

– Съ этими пукетами завсегда такъ, – твердилъ онъ. – Вдь они, мошенники, на проволоку ихъ сажаютъ. Вотъ ежели-бы съ горшкомъ…

– Кто принесъ? Отъ кого? – спросилъ Воловановъ.

– Швейцаръ принесъ.

– Да отъ кого? Кто прислалъ?

– Посыльный принесъ.

– Отъ кого, я тебя спрашиваю! – крикнулъ Иванъ Александровичъ такимъ дикимъ голосомъ, что Матвй даже отороплъ.

– Отъ неизвстной личности, – пробормоталъ онъ сквозь усы.

Лицо Ивана Александровича начало понемногу проясняться. Онъ бережно перенесъ букетъ на письменный столъ, слъ въ кресло, запахнулъ полы халата, и съ наслажденіемъ втянулъ въ себя душистый запахъ. На губахъ его появилось нечто врод улыбки.

– Ни записки, ни карточки, ничего не было? – спросилъ онъ.

– Откуда имъ быть! – отозвался, снова ободряясь, Матвй.

– Какъ ты по-дурацки отвчаешь, – снисходительно замтилъ Иванъ Александровичъ. – Чтожъ, посыльный такъ и сказалъ: не приказано, молъ, говорить, отъ кого прислано?

– Будетъ онъ, тоже, разговаривать!

Матвй удалился, и черезъ минуту подалъ чай и филипповскій калачъ. Иванъ Александровичъ продолжалъ задумчиво улыбаться. Эта улыбка все расцвтала подъ его пушистыми усами, разливалась по всмъ чертамъ лица.

«Отъ кого бы, однако, этотъ букетъ? – думалъ онъ. – Чрезвычайно, чрезвычайно мило. Такого вниманія нельзя не оцнить. Но кто такая? Безъ сомннія молоденькая, хорошенькая женщина; некрасивая не ршилась бы. Наврное препикантная особа. И какая таинственность… О, женщины умютъ. Она, очевидно, расчитываетъ на мою проницательность. И она не ошибается. Я ее знаю, эту прелестную незнакомку. Знаю, знаю… (Улыбка Ивана Александровича сообщилась его глазамъ, и они приняли чрезвычайно плутовское выраженіе). Это Вра Михайловна, жена нашего директора. Она иметъ неприступный видъ, но насъ этимъ не проведешь. Нтъ, не проведешь! Ея мужъ – человкъ государственнаго ума, но онъ вдвое старше ея; и притомъ, у него уши и губы оттопыриваются. Она, она, больше некому».

Иванъ Александровичъ вскочилъ и прошелся нсколько разъ по кабинету, потомъ щелкнулъ пальцами.

– Я долженъ написать ей нсколько строкъ, поблагодарить ее, показать, что я понялъ. Написать тонко, умно, остроумно; это у меня выходитъ – ршилъ Иванъ Александровичъ, и присвъ снова къ столу, раскрылъ бюваръ.

Нсколько строчекъ потребовали, однако, добраго часа времени и почти цлой коробки бумаги. Наконецъ записка была сочинена. Воловановъ позвалъ Матвя и приказалъ сбгать за посыльнымъ.

– Вотъ, любезный, снеси это по адресу. И если лакей или курьеръ спросятъ, отъ кого, скажи, что не приказано говорить. И даже вотъ что лучше всего: отдай письмецо горничной, чтобы барын въ собственныя руки, – распорядился Воловановъ, отпуская посыльнаго.

«Теперь какъ разъ мужъ ухалъ въ департаментъ, она одна, и… чудесно»! проговорилъ онъ вслухъ, снова щелкнувъ пальцами. – «Недурненькій завязывается романъ, весьма недурненькій».

Онъ сталъ глотать простывшій чай и прожевывать филипповскій калачъ, терпливо бгая въ то же время по развернутой газет.

«Однако, что новаго? Не могу же я выхать изъ дому, не зная о чемъ и что говорить», – торопилъ онъ самъ себя.

«Въ телеграммахъ ничего. Производствъ никакихъ. Покойниковъ много, но все какіе-то неизвстные. Передовая о пониженіи пошлины на антрацитъ; какое мн дло до антрацита? Въ фельетон, однако, что-то философское. Это хорошо: такіе фельетоны всегда даютъ, о чемъ говорить въ обществ. Новыя мысли бываютъ. Вотъ и тутъ, что-то о восточной цивилизаціи. Такъ, такъ, очень хорошо. Восточная цивилизація неизмримо выше европейской… очень хорошо. Она сберегаетъ народы, оставляя ихъ въ бездйствіи… отличная мысль! Объ этомъ даже съ дамами можно говорить».

– Матвй, одваться!

Матвй появился, но вмсто того, чтобъ принять на руки сброшенный бариномъ халатъ, ухватился за букетъ и понесъ его вонъ.

– Куда? Зачмъ? – крикнулъ Воловановъ.

– Отдать надо. Пятый разъ уже спрашиваютъ.

– Какъ отдать? кому отдать? кто спрашиваетъ?

– Седьмой номеръ. Луиз Андреевн пукетъ присланъ, мамзели…

– Что-о!? – заревлъ Воловановъ такимъ дикимъ голосомъ, что Матвй чуть не выпустилъ букетъ изъ рукъ. – Ты меня убить хочешь, зарзать? Вдь я директорш записку послалъ…

Усы Матвя совсмъ повисли, глаза начали часто моргать.

– Воля ваша, Иванъ Александровичъ, я тутъ не причина. Швейцаръ перепуталъ. Вы-бы хозяину пожаловались, – бормоталъ онъ.

Воловановъ въ невыразимомъ отчаяніи поднялъ надъ головой кулаки и потрясъ ими въ воздух.

Бронзовые часы на томъ самомъ камин, гд недавно стоялъ «пукетъ», причинившій такое непріятное разочарованіе Ивану Александровичу Волованову, пробили двнадцать. Иванъ Александровичъ схватился за голову.

– Боже мой, вотъ ужъ и день начинается! А я еще не усплъ даже одться… Когда же я въ должность поспю? – пробормоталъ онъ. – Удивительно, какъ петербургское утро всегда бываетъ наполнено разными пустяками; не успешь даже какъ слдуетъ собраться съ мыслями. – Матвй, одваться!

Матвй, нсколько оторопвшій отъ постигшихъ ихъ обоихъ неудачъ, принялся стягивать съ барина халатъ и прочія принадлежности утренняго туалета. Но едва только Иванъ Александровичъ приготовился просунуть голову въ воротъ крахмальной сорочки, какъ Матвй объявилъ своимъ сиповатымъ голосомъ:

– А тамъ прачка дожидается. Блье принесла.

– Ну вотъ, есть мн теперь время возиться съ прачками. Прими отъ нея, а за деньгами пусть потомъ зайдетъ, – отвтилъ Воловановъ. – А она какая изъ себя? не старая?

– Гд-жъ старая? Прачки никогда старыя не бываютъ. Нешто старую пошлютъ по господамъ ходить.

– Молоденькая?

– Да вотъ извольте посмотрть, я ее сюда кликну.

– Оселъ, какъ же я могу въ такомъ вид съ ней разговаривать? И времени у меня теперь нтъ. Ты лучше объясни толкомъ, какъ она изъ себя? хорошенькая?

– Двка хорошая. Видная такая изъ себя. Да вы извольте сами взглянуть.

– Ну, позови. Впередъ знаю, что рожа какая нибудь.

Матвй удалился, и черезъ минуту впихнулъ въ гостиную здоровеннйшую бабу, при взгляд на которую можно было тотчасъ убдиться, до какой степени прачешное ремесло способствуетъ тлесному развитію женщины. Вс формы ея отличались преувеличенною шаровидностью, даже губы и носъ были какіе-то вздутые, и затвердлый, неискоренимый румянецъ заливалъ все лицо.

Иванъ Александровичъ усплъ снова накинуть халатъ и вышелъ изъ спальной съ улыбкой пріятнаго ожиданія. Но излишество пластической красоты, разлитое въ фигур прачки, видимо нагнало на него оторопь, и улыбка его приняла какое-то вымученное выраженіе.

– А, такъ это вы и есть? Вы, то-есть, на меня стираете? – проговорилъ онъ безъ всякаго апломба.

– Да-съ, мы бльемъ занимаемся.

– Прекрасно, моя милая, прекрасно. У васъ и счета, есть?

– Какъ-же, есть. Ужъ будьте столь добры, позвольте получить, а то по этакой слякоти и ходить невозможно. Я и то вона какъ подолы-то свои захлюпала.

И для пущей убдительности, постительница захватила рукой юбки и подняла ихъ на полъ-аршина отъ полу, при чемъ глазамъ Волованова предстали громадныя ноги, обутыя въ мужскіе сапоги, густо облпленные грязью. Иванъ Александровичъ даже вздрогнулъ, до такой степени было оскорблено его эстетическое чувство.

– Заплати ей по счету! сію минуту! – прикрикнулъ онъ на слугу, спасаясь обратно въ спальню.

– Ну, иди, иди, натопчешь еще тутъ! – прикрикнулъ въ свою очередь и Матвй, понявшій неблагопріятное впечатлніе, произведенное прачкой на барина. – Претъ тоже въ гостиную, въ сапожищахъ-то.

Въ передней раздался звонокъ. Матвй, выпроводивъ прачку, явился отпереть двери. Вошелъ блокурый молодой человкъ, довольно франтовато одтый, съ узломъ, завернутымъ въ кусокъ чернаго коленкора.

– Портной, что-ли? – спросилъ Матвй.

– Портной. Метръ-тальеръ. Баринъ дома? – освдомился въ свою очередь вошедшій.

– Дома. Платье принесли? Обождите тутъ, сейчасъ доложу.

– Хорошо. Да вотъ что, почтеннйшій, скажите-ка мн перво-наперво, баринъ вашъ говоритъ по французски?

– По французски? Для чего ему? Н-нтъ, по французски онъ, кажись, не говоритъ.

– Ну, тогда я буду замсто француза. Карашо. Доложите, почтеннйшій, что французъ-закройщикъ платье принесъ отъ портного Плевушина.

Иванъ Александровичъ пріятно удивился, узнавъ, что у его портного Плевушина закройщикъ-французъ, и снова вышелъ въ гостиную.

– Бонжуръ, мосье, – привтствовалъ его блокурый молодой человкъ, оказавшійся, когда снялъ пальто, въ необычайно пестрой жакетк и свтло-голубомъ галстук. – Мосье парль франсе?

– Вуй, мерси… то-есть, если нужно, но предпочитаю говорить по-русски, – отвтилъ, нсколько смущаясь, Воловановъ. – Вдь вы, вроятно, говорите немножко по-русски?

– А, вуй, мосье, команъ-донкъ. Пожальста, будемъ говорить по русски. Вашъ пара готовъ. И очень удачный вышла пара. Мосье будетъ ошень довольный нашей работъ.

«Чортъ возьми, французъ на меня шилъ, еще бы не быть довольнымъ», – подумалъ Иванъ Александровичъ.

– Скидайтъ, пожальста, вашъ калатъ, мы чичасъ будимъ примрайтъ, – продолжалъ портной, расправляя и встряхивая пиджакъ, жилетъ и брюки.

Воловановъ слъ и съ наслажденіемъ протянулъ ноги. Брюки въ мелкую полоску, съ туго заутюженной складкой, обхватили ихъ. Онъ всталъ, оправляясь, а портной быстро затянулъ сзади пряжку.

– Вотъ, мосье, вы имйтъ франсускій работъ. Регарде фасонъ. Сидитъ первый сортъ.

Воловановъ посмотрлся въ зеркало. Брюки сильно морщили, талія приходилась гораздо выше, чмъ слдовало, сзади торчало угломъ. Но такъ какъ это была французская работа, то онъ только помычалъ немножко носомъ, и предоставилъ надть на себя жилетъ и пиджакъ. Тутъ тоже какъ будто не все было благополучно, и Воловановъ даже спросилъ тономъ сомненія:

– Разв теперь такъ широко стали длать?

На это портной только погладилъ его обими ладонями по спин, и отвтилъ: