Читаем Пьесы онлайн бесплатно

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч  К а д м и н.

З и н а и д а  И в а н о в н а, его жена.

Ф е д о р, их сын.

Н и н а, их дочь.

М а р и н а, жена Федора.

В и к а, их дочь.

Ч е р н о м о р д и к  Г е о р г и й  П е т р о в и ч.

В а л е р и й, сын Черномордика.

В а л е н т и н  В а л е н т и н о в и ч  С т р у ж к и н.

К и р и л л  Т а р а т у т а.

П о с е т и т е л ь н и ц а.

Между первым и вторым действиями проходит шесть лет.

На сцене две комнаты и часть прихожей. Комнаты поразительно отличаются друг от друга, словно не тонкая кирпичная стена разделяет их, а целая эпоха. В первой — будем называть ее кабинетом — время остановилось на первом десятилетии двадцатого века. Обстановка, знакомая по рассказам Чехова, Куприна, Короленко. Простые, белые до пола шторы на окнах. В белый тюль затянута люстра. Небольшая конторка, за которой можно работать стоя. Старинные кресла. Стулья с высокими узкими спинками. Массивный, удобный письменный стол с множеством выдвижных ящичков. На столе высятся стопкой пожелтевшие блокноты в потертых кожаных переплетах. Бронзовый письменный прибор. Продолговатая серебряная табакерка. На небольшом медном подносе почему-то лежит обыкновенный кирпич, а рядом старинный, похожий на голову марсианина, водолазный шлем. В разнокалиберных стаканчиках, пенальчиках бесконечное количество остро заточенных карандашей, резинок, всего, что необходимо для письма. К такому столу так и просится такое же удобное и солидное кресло, но его в кабинете нет… Стены оклеены светлыми, простыми обоями, но их почти не видно, так как все увешано фотографиями разных размеров и форматов. В небольшом книжном шкафу книг мало, а все больше подшивки старых газет. Рядом со шкафом в рамочках ручной работы висят портреты русских писателей-классиков. Эта комната-кабинет имеет несколько нежилой вид, и позже мы объясним этому причину…

Кстати, прихожая тоже почти вся увешана фотографиями и чем-то напоминает кабинет. Лишь современный телефон на тумбочке.

Вторая комната — столовая — обставлена современно, но по сравнению с кабинетом несколько безлико. И широкий стол, и тахту, покрытую ярким пледом, и большой телевизор — все это можно встретить в любой современной квартире. Разве что гитара на стене да хорошие репродукции Пикассо и Дейнеки останавливают наше внимание. Да вот еще десяток высококлассных транзисторов, вытянув антенны, столпились на серванте. Повсюду разбросаны газеты, свежие, недавно доставленные.

По расположению комнат, дверей можно понять, что квартира огромная, старинная, необычная для наших дней.

И действительно, эта квартира необычная — это музей-квартира замечательного русского лирика и гуманиста Евлампия Николаевича Кадмина. Поэтому в нескольких комнатах воссоздана и сохраняется обстановка и как бы атмосфера того времени, когда жил и работал сам Кадмин. В остальных обитают его родственники, его потомки. Сын Кадмина — Антон Евлампиевич со своей женой Зинаидой Ивановной. Их дети — Федор с супругой Мариной и дочерью Викторией и незамужняя Нина.

Конец февраля. Около шести часов вечера. В столовой  З и н а и д а  И в а н о в н а  собирает разбросанные газеты и складывает их аккуратной стопочкой рядом с телевизором. Достает из серванта несколько тарелок и начинает накрывать на стол. Ей шестьдесят пять лет, в молодости она не отличалась красотой, но, как это часто бывает, к преклонным годам ее хорошее русское лицо осветилось добротой и покоем. Движется Зинаида Ивановна не торопясь, плавно, деловито.

Откуда-то — видимо, со стороны кухни — раздаются глухие удары. В столовую входит  Ф е д о р. Это довольно высокий сорокалетний мужчина, одетый по-домашнему, но подчеркнуто элегантно, наверно, поэтому он несколько скован, словно боится помять и запачкать свои заграничные вещи.

Сейчас он встревожен и настроен решительно.

Ф е д о р. Откуда этот грохот? Марина не в состоянии работать.

З и н а и д а  И в а н о в н а. Антон Евлампиевич рамку новую для отцовского портрета сколачивает.

Ф е д о р. А чем же старая плоха?

З и н а и д а  И в а н о в н а. Да уж, значит, плоха. Лак новый изобрел. Кадминское кресло реставрировал. Оно теперь на кухне сохнет.

Ф е д о р. Пусть, пусть сохнет… Все равно через месяц отец его сам расшатает и начнет снова склеивать.

З и н а и д а  И в а н о в н а. Достань, Федюша, сахарницу.

Ф е д о р. Неужели не понимает, что Марина работает. Сколачивал бы себе днем, когда мы на службе. Все равно делать нечего.

З и н а и д а  И в а н о в н а. Не скажи — сегодня экскурсия была.

Ф е д о р. Наверно, опять туристский автобус остановил.

Через столовую в прихожую приходит  М а р и н а  Д м и т р и е в н а. Крупная, красивая женщина в купальном халате. В руках большой флакон с яркой наклейкой.

М а р и н а. Третий флакон французского шампуня из ванной исчезает. Работать, конечно, невозможно, пойду голову вымою. (Уходит.)

З и н а и д а  И в а н о в н а (улыбнулась). Думает, посетители ее шампунь крадут. А это Антон Евлампиевич его в состав нового лака добавляют.

Ф е д о р (захохотал). Только, мама, ни слова Марине… Умоляю…

В кабинет входит  А н т о н  Е в л а м п и е в и ч  К а д м и н. Это высокий, полный старик. Он с трудом втаскивает большое старинное кресло, ставит его перед столом. Любуется, отодвигает, придвигает, отходит в сторону и снова любуется креслом.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (кричит). Федор!

З и н а и д а  И в а н о в н а. Иди, иди, Федюша. Ведь такой день у него сегодня.

Ф е д о р. Почему только у него? У всех нас. И у тебя тоже, кстати…

З и н а и д а  И в а н о в н а. Да я-то что, а он все-таки сын самого Евлампия Николаевича Кадмина.

Ф е д о р. А я внук. А ты невестка. Или что, мы уже недостойны быть родственниками классика?

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (кричит). Федор!

З и н а и д а  И в а н о в н а. Ой, Федюшка, Федюшка… (Поцеловала сына и легонько подтолкнула его к двери в кабинет.)

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (торжественно, указывая сыну на кресло). Ну?! Видел!

Ф е д о р. Мне переодеваться пора.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Садись в кресло. Я тебе говорю — садись…

Ф е д о р. Может, оно еще недостаточно склеилось. Развалится, ведь кричать будешь.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Что ты… Я такой лачок-с придумал. Как новенькое. Элегант! Я вычитал в «Московском комсомольце» заметочку. Есть у них такая рубрика: «Всерьез о несерьезном». Садись…

Ф е д о р. Кого это ты сегодня на экскурсию затащил?

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (чуть смущенно). Актеры из Кургана. Хорошо еще, что у нас рядом, тут этот… как его… ну бюст на лошади…

Ф е д о р. Памятник Юрию Долгорукому.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Ну да… вечно забываю. У них до обеда еще сорок минут оставалось, ну я и пригласил их в музей.

Ф е д о р. Насильно пригласил?

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Ну что ты… все было элегант… Они были поражены, что я вот… живой, большой, красивый, в общем-то не старый, а сын самого Кадмина.

Ф е д о р. И неужели ты уложился в сорок минут?

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Ты что, меня не знаешь? Ничего лишнего. Строгость, факты… «Кадмин был репортер, даже не с большой буквы, а так, репортеришка. Заметки в газетенки пописывал. То на место убийства слетает, то на голову шлем водолазный наденет и на дно Канатчикова пруда опустится. То по Хитровке шляется. Или где какой пожар московский, он туда же с брандмайором на облучке пристроится и катит. На таком одном пожаре на него бревно и рухнуло. Умер в больнице для бедных…»

Ф е д о р. Понятно… первая часть — уничтожительная… Долго мне сидеть?

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Сиди, сиди… (Воодушевляется.) И ведь действительно эта судьба поражает воображение. Разбирают его бумаженции и находят тетрадь. Тетрадь! Читают. И понимают. Репортеришка? Дудки-с! Великий русский лирик, философ, гуманист. Человек великой доброты, соучастия и печали — Евлампий Николаевич Кадмин. Оказывается, не только по полицейским участкам да по ночлежкам он бегал. А писал еще письма в тетрадку. Почти каждый божий день. «Письма к «Прекрасной Даме». И такой они силы, великой любви, чистоты и печали полны, такой верой в будущее и добротой пронизаны, что в один ряд с Петраркой встал твой дед Евлампий Кадмин.

Ф е д о р. Плакали?

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Ну… я не наблюдал специально. Вздохи были. Искренние, глубокие… Конечно, вопросы, кто Она? Неизвестно! Конечно, Евлампия Николаевича можно было понять — жена, затурканная беспросветной бедностью, смертью детей одного за другим, копеечная репортерская работа, вечные долги, переезды с квартиры на квартиру. Немудрено, что Кадмин мог и выдумать эту женщину, эту Прекрасную Даму. После его смерти этими письмами зачитывалась молодежь. Редко у какого студента или курсистки не было среди самых заветных книг этого томика.

Ф е д о р (спокойно). Я читал твою диссертацию, папа.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (внимательно смотрит на сына). Повернись-ка. Вот так… Чуть левее. (Грустно.) Как ты все-таки похож на своего деда. Удивительно похож! Только бы усики. Правда, у него были удивительно элегантные усики. Говорят, талант передается через поколение. Ты ничего не чувствуешь? Ничего не просыпается? А вдруг, Федя? Может быть, и ты, Федя, не только по своим Индиям шляешься, а тоже, как он? А?

Ф е д о р. А что… я тоже пишу…

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Неужто? Федя?

Ф е д о р (улыбнулся). Отчеты о командировках. И они тоже полны любви и веры. (Встал с кресла.)

В столовую входит  М а р и н а, на ней очень привлекательное вечернее платье.

М а р и н а. Зинаида Ивановна, чем помочь? (Обнимает за плечи свекровь.) По запаху чувствую, что вы испекли свой обворожительный творожный торт.

З и н а и д а  И в а н о в н а. Не знаю уж как…

Ф е д о р (входя в столовую). Не вижу Стружкина средь нас!

М а р и н а. Чтобы двадцать седьмого февраля за столом у Кадминых не было Стружкина! Будет непременно…

Ф е д о р. Хороша, хороша…

М а р и н а. Прекрасно поработала, сделала гимнастику, приняла душ и вот… (Делает несколько шуточных танцевальных движений.) Чем не Плисецкая?

З и н а и д а  И в а н о в н а. И как это ты все успеваешь?

М а р и н а. Есть магическое слово — самодисциплина. Аутогенная гимнастика.

З и н а и д а  И в а н о в н а. Какая?

М а р и н а. Очень просто — надо убедить себя, что все в твоей жизни было прекрасно, прекрасно сейчас и будет прекрасно завтра.

Ф е д о р. Мне, однако, тоже не мешало бы переодеться.

М а р и н а. Подожди. (Громко). Антон Евлампиевич!

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (входит). Я тут, вишенка. Я тут, красавица!

М а р и н а. Хотя, конечно, это уже поздно…