Читаем Песнь победителя онлайн бесплатно

Американской философии часто отказывают во внимании, обосновывая это трояко.

Во-первых, отрицается само существование какой бы то ни было «американской философии», особенно на фоне достижений философии европейской или даже восточной. Предполагается, что в Америке нет сколько-нибудь значительных философов, а те, что известны под именем таковых — в лучшем случае университетские преподаватели (если, конечно, не считать выписанных из Парижа европейских знаменитостей, вояжирующих по Новому Свету с лекционными курсами).

Между тем, подобный снобизм необоснован. Джеймс[1], Сантаяна, Дьюи, или даже Ричард Рорти вполне могут быть названы оригинальными мыслителями.

Во-вторых, «американская философия» — в том случае, если ее существование все-таки признается — третируется на том основании, что она не имеет никакого влияния даже в собственной стране, и является досужей игрой ума нескольких профессоров, неспособных повлиять даже на убеждения собственных студентов, и уж тем более не имеющие никакого веса в глазах американского общества.

Эта картина отчасти верна: непосредственного влияния американской философии на американское общество нет. Однако, философия — это не продукт массового спроса, особенно в Америке, являющейся классическим образцом сегментированного общества с хорошо выраженными стратами. Американской мыслью интересуется прежде всего американская элита, публика же приучена довольствоваться популярным фрейдизмом и тому подобной овсянкой. В очень редких случаях философские симпатии «больших людей» становятся предметом внимания широкой публики (как, например, в случае Дж. Сороса, активно рекламирующего воззрения К.Р. Поппера), но такие примеры нехарактерны. Сочинения философов интересны лицам, принимающим решения, а не лицам, исполняющим эти решения, и уж тем более — являющимся объектом исполнения чужих решений.

В-третьих, даже те, кто замечают существование какой-то «американской мысли» и признают ее значимость, зачастую склонны рассматривать ее только как продукт для внутреннего потребления, то есть как что-то наподобие бейсбола: да, есть такая забавная игра, в которую играют американцы, но какое отношение это имеет к нам?

Что ж, это, опять же, не лишено смысла. Но, поскольку Америка сейчас безраздельно правит миром и это положение дел не изменится в обозримом будущем, «внутренние» дела этой страны являются крайне важными для «внешнего» мира — причём, как правило, куда более важными, чем внутренние. Всё, происходящее в Америке, проходя через увеличительную линзу её гипермирового величия, приобретает гигантские размеры. Достаточно сравнить информационный отклик от американских и неамериканских событий. Рождение бегемота в провинциальном американском зоопарке — более значимое событие для мира в целом, чем смерть десятков тысяч людей в Индонезии или Бирме. Любой американский третьесортный романчик весит на мировых весах больше, чем вся «русская классика» — сравните хотя бы тиражи и доходы. А уж решения американской элиты имеют несоизмеримо большой вес, чем попискивание наших президентиков, премьерчиков и прочих политических и духовных недомерков — а значит, интеллектуальные конструкции, что влияет на решения этих сверхлюдей, тоже имеет огромный, ни с чем не сравнимый вес. Несоизмеримый, по крайней мере, с весом безмазовой болтовони каких-нибудь, скажем, «европейских поцмодернистов», которых у нас до сих пор с наслаждением нюхают. Американцы, впрочем, тоже иногда не прочь разлакомиться духовитым французским сырком и поразвлекаться смешным фуканьем интеллектуальных вояжёров, но относятся к этому именно как к баловству: попробовать можно, но это же не еда. Настоящая еда — это старое доброе жареное мясо. Так и здесь: по-настоящему умны и башковиты только американцы, недаром же они Намба Ван и правят миром, не так ли? Значит, в серьёзных случаях надо думать своей американской головой. Как именно думают американские головы — это вопрос, бесконечно важный для мира в целом. Потому что как они решат — то с нами и сделают. А нам важно, что с нами сделают американцы, раз уж мы перестали быть субъектами действия (а мы ими быть перестали, проиграв историю[2]). Значит, надо ловить ветер и читать с хозяйского лица, что у него, у хозяина, сегодня на уме — и что у него будет на уме завтра…

Нельзя сказать, что этого не понимают. Понимают, ещё как. Но при всём том по отношению к американской политической, философской и религиозной культуре у нас царит странное безразличие.

Например, практически никто не интересуется религиозными взглядами Президента США и его ближайшего окружения. Теологическая доктрина диспенсационизма (обосновывающая богоизбранность еврейского народа с христианской точки зрения) практически неизвестна российскому интеллектуальному сословию, которое продолжает жевать жвачку про «либеральные ценности» (или, для совсем замшелых — про «бездуховную материалистическую идеологию Запада»). Между тем, именно диспенсационизм сделал возможным уникальный иудео-христианский союз, на котором, собственно, и базируются многие американские политические, экономические и культурные реалии…

Но это в сторону. Для начала следует заучить азы, а потом уж читать по складам. Займёмся самыми азами американской интеллектуальной культуры.

В качестве учебного пособия — этакого букварика для умственно отсталых, каковыми мы все являемся по отношению к американцам — мы возьмём маленькую, давно опубликованную (в 1998 году, ровно десять лет назад) и неоднократно отрецензированную книжку Ричарда Рорти, великого американского философа-прагматиста. Забегая вперёд — великого прежде всего тем, что он американец: напомним ещё раз, что американцам свойственно величие по дефиниции, ибо американцы сами определяют масштабы своего величия.

Книжка была спущена со стапелей «под войну в Югославии» (ещё ту, первую, когда кто-то копошился и возмущался, хи-хи), и ориентирована — что для нас ценно — именно на американскую аудиторию[3]. Которой обычно говорят больше, чем аудитории внешней: в конце концов, каждый американец может стать Президентом, а поэтому он не должен пребывать совсем уж в неведении о том, в какой удивительной стране он живёт и к каким деяниям имеет честь быть причастным в качестве её гражданина. В тот момент приоткрыть эту завесу было нужно — чтобы напомнить среднеобразованному американцу о тех ценностях, которыми живёт алмазное сердце Сияющего Града На Холме.

Повторимся: серьёзная американская мысль обращена к элите, не к массам (пусть и сверхпривилегированным массам полноправных господ-американцев). Поэтому особых откровений в этой книжке мы не найдём. Но отблеск того сияния, которое озаряет души избранных Внутреннего Круга, слушателей закрытых лекций Лео Штрауса или иных столпов американской мысли, в ней всё ж можно разглядеть — хоть контуром, хотя бы тонкой, тающей линией. Большего мы недостойны.

Называется книжка просто и веско, как всё американское: «Обретая нашу страну: политика левых в Америке в XX веке».

Ричард Маккей Рорти — американский философ-неопрагматист. Он прожил долгую и успешную, как сама Америка, жизнь. Родился он 4 октября 1931 года в Нью-Йорке, и был единственным ребёнком в семье. Его мать, Винифред Рорти, была дочерью известнейшего американского баптистского теолога Уолтера Раушенбуша, автора социальной концепции современного баптизма и ключевой фигуры в Евангелическом социальном движении США. Немецкие корни, кстати — хороший тон для американского мыслителя; некоторые из величайших американских умов были импортированы прямо из Германии. Лучшие из них были, конечно же, немецкими евреями, как Поппер или Штраус: святая кровь в стране святой крови — Америка может быть уподоблена золотому кольцу, оправе, в которой в качестве бриллианта сияет Избранный Народ. Но «просто немецкая кровь» — тоже неплохо: Америка, в сущности, очень немецкая страна, несмотря на язык. Надо сказать, для понимающих людей вопросы крови — самые важные вопросы в мире; вопросы теологии — тоже. Кровь и Бог — вот то, чем следует интересоваться в первую очередь, всё остальное глубоко вторично…

Разумеется, отец его был троцкистом.

Рорти сделал обычную для американского интеллектуала карьеру — образование в Чикаго, PhD в Йеле, потоптался на ниве традиционных для американского интеллектуала темах, пережил пару переворотов во взглядах. От радикального марксизма, унаследованного от отца, он, так сказать, взял лучшее. Профессорствовал в Университете Вирджинии, потом занимался сравнительным литературоведением в Стенфорде.

Как мыслитель он был эффективен. Его первая книга, заслужившая внимание публики — «Философия и зеркало природы» — вышла в 1979 году и довольно часто именуется «наиболее важным вкладом в метафилософию со времен Канта». Понятно, что это преувеличение, сделанное в коммерческих целях, но оно внушало доверие. К тому же, напоминаем ещё раз, книгу написал американец, а всё, отмеченное печатью американского гения, превосходит всё неотмеченное просто по определению.

Если отвлечься от этого обстоятельства (от которого отвлекаться, повторяю ещё раз, нельзя, но всё-таки сыграем разок в пошлую игру «незаинтересованного рассмотрения интеллектуального содержания»), вся новизна сочинения состояла в удачно выбранных образах — философского ума как зеркала, подлежащего беспрестанной шлифовке, чтобы отражать феномены, и философии как бесконечного судебного заседания (слегка кафкианского), которое судит те или иные мысли, явления культуры и так далее, чтобы их разрешить или отвергнуть. Образ, кстати, при всей своей пошлости (для неамериканца) точный: философия Канта и в самом деле построена на перенесении юридических процедур в область чистой мысли. Кант, правда, не очень хорошо разбирался в юриспруденции, что роковым образом отразилось на его философии, а также и на философии вообще. Ибо именно кантианство было принято за эталон философствования как дисциплины — о чём Рорти и рассуждает, и весьма остроумно. В дальнейшем он пришёл к выводу, что кантианство всё же имеет смысл, одно плохо, что засудили не того подозреваемого — кантовские вопросы нужно было задавать не опыту, а языку.

Дальнейшая карьера привела Рорти на страницы американских газет — а это очень высокая честь для высоколобого. Он пользовался славой «модного профессора», публичного интеллектуала, которую тщательно пестовал, не забывая развлекать публику (занятие не столь малопочтенное, как представляется иным «мыслящим людям»). Рорти, например, занимался философией Хайдеггера — и написал эссе на тему того, что было бы, если бы Хайдеггер в своё время женился на еврейке и как изменилась бы от этого его философская позиция. Как нетрудно догадаться, Рорти вообще много писал и говорил на эти темы. 8 июня 2007 года он умер от рака, успев до того опубликовать множество интервью, выступлений по разным вопросам, представляющим интерес для самых широких слоёв понятно чего.

Философию он полагал родом литературной критики, но не слишком на этом настаивал. Себя считал иронизирующим либералом и прагматистом.