Читаем Песнь гор онлайн бесплатно

Ханой, 2012

Бабушка часто говорила мне, что, когда наши предки умирают, они не исчезают бесследно, а продолжают за нами наблюдать. И теперь я чувствую на себе ее взгляд, пока чиркаю спичкой и зажигаю три ароматические палочки. На алтаре предков, за деревянным колокольчиком и тарелками с дымящейся едой, в отсветах синевато-оранжевого пламени, охватившего благовония, мерцают бабушкины глаза. Взмахиваю палочками, чтобы затушить огонь. Пока он медленно гаснет, к небесам устремляется струя ароматного дыма, призывая души мертвых вернуться.

— Bà ơi[1], — шепчу я и поднимаю благовония над головой. И сквозь туманную завесу меж двух миров бабуля улыбается мне. — Я скучаю.

В раскрытое окно веет легкий ветерок, он гладит меня по щекам, как когда-то бабушкины руки.

— Хыонг, внученька моя любимая, — говорит она мне шелестом листвы за окном. — Я всегда с тобой.

Кладу благовония на тарелочку перед бабушкиным портретом. Ее мягкие черты лучатся в душистом мареве. Я смотрю на шрамы на ее шее.

— Помнишь, что я тебе говорила, милая? — бабулин голос снова звучит в беспокойном шелесте веток. — Беды, что выпадали на долю вьетнамского народа за всю его историю, огромны, как горы-великаны! Если встать слишком близко, вершин не увидишь. А вот если отступить от бурных рек жизни, тебе откроется вся картина…

Ханой, 1972–1973

Мы с бабулей идем в школу. Она держит меня за руку. Солнце, похожее на яркий яичный желток, пробивается сквозь ряды домов, крытых железом. Небо голубое, как любимая рубашка моей мамы. Интересно, где она? Нашла ли папу?

Ветер поднимает облако пыли, и я хватаюсь за ворот куртки. Бабуля наклоняется, прикрывает мне нос платком, а свое лицо — ладонью. Мой школьный рюкзак подпрыгивает у нее на предплечье.

Как только пыль оседает, мы продолжаем путь. Напрягаю слух, но не слышу ни одной птицы. И не нахожу вдоль тропы ни единого цветочка. И травы вокруг нас тоже нет — только горы битого кирпича и искореженного металла.

— Осторожнее, Гуава! — бабуля оттягивает меня в сторону от воронки, оставшейся после бомбежки. Она дала мне это прозвище, чтобы защитить от злых духов, которые, по ее убеждению, летают над землей и охотятся за красивыми детьми, чтобы их выкрасть. Говорит, что мое настоящее имя — Хыонг, которое переводится как «аромат», — может привлечь их.

— Сегодня дома тебя будет ждать твое любимое блюдо, Гуава, — обещает бабуля.

— Неужели фо, суп с лапшой? — от радости я аж подскакиваю на ходу.

— Верно… Из-за налетов я давненько не готовила. Но сейчас стало поспокойнее, и это нужно отметить.

Не успеваю я и слова проронить, как нашу мирную беседу нарушает вой сирены. Из репродуктора, висящего на дереве, раздается женский голос:

— Граждане, внимание! Внимание! На Ханой летят американские бомбардировщики. Они на расстоянии ста километров.

— Ôi trời đất ơi![2] — кричит бабуля, взывая к небесным силам. И бросается бежать, увлекая меня за собой. Толпы людей, выскочивших из своих домов, наводняют улицы. Они — точно муравьи, спешащие прочь из своих разрушенных обиталищ. А где-то далеко, на крыше Ханойского оперного театра, завывают сирены.

— Сюда! — Бабуля спешит к бомбоубежищу, вырытому у дороги. Отодвигает тяжелую крышку бетонного люка.

— Места нет! — кричат ей снизу. Места внутри хватает только на одного. В яме, припав на одно колено, стоит мужчина. Мутная вода достает ему до груди.

Бабуля поспешно задвигает люк. Тащит меня к другому убежищу.

— Граждане, внимание! Внимание! На Ханой летят американские бомбардировщики. Они на расстоянии шестидесяти километров. Наша армия готовится дать им отпор. — в женском голосе слышится неподдельная тревога. Вой сирен оглушает.

Все бомбоубежища, что только нам попадаются, переполнены. Люди мечутся перед нами, точно птицы с поломанными крыльями — они бросают свои велосипеды, тележки, сумки. В стороне стоит маленькая девчушка, потерявшая родителей, и громко плачет.

— Граждане, внимание! Внимание! На Ханой летят американские бомбардировщики. Они на расстоянии тридцати километров!

Мне так страшно, что ноги почти не слушаются. Спотыкаюсь и падаю.

Бабуля помогает мне подняться. Кидает мой рюкзак на обочину, нагибается, подставляя мне спину. Я забираюсь на нее, и бабуля пускается бежать, обхватив меня за ноги.

Надвигается громовой гул. Вдалеке слышатся взрывы. Я взмокшими руками вцепляюсь в бабулины плечи, утыкаюсь ей в спину.

— Граждане, внимание! Внимание! На Ханой летит еще одна группа американских бомбардировщиков. Они на расстоянии ста километров!

— Бегите в школу! Школу бомбить не будут! — кричит бабуля женщинам, которые несут своих ребятишек на руках и спинах. В свои пятьдесят два она у меня очень сильная. Обогнув женщин, бабуля нагоняет тех, кто шел впереди нас. Меня то и дело подбрасывает. Я зарываюсь в ее длинные черные волосы, которые пахнут точь-в-точь как мамины. Пока я чувствую этот запах, я в безопасности.

— Бежим, Хыонг! — Бабуля ссаживает меня у школы, тяжело дыша, и тащит за собой через школьный двор. Ныряет в свободное убежище неподалеку от классной комнаты. Я шмыгаю за ней и оказываюсь в воде. Вода доходит мне до пояса, впивается в меня ледяными пальцами. Как же холодно! Зима только-только началась.

Бабуля вытягивает руки, задвигает за нами крышку люка. Прижимает меня к себе. Громкий стук ее сердца растекается по моим венам. Я благодарю Будду за то, что даровал нам это убежище, в котором хватает места на двоих. Мне страшно за родителей, которые сейчас где-то на поле боя. Вернутся ли они? Виделись ли с дядей Датом, дядей Тхуаном и дядей Сангом?

Грохот взрывов приближается. Земля дрожит, точно по ней бьют молотом. Я зажимаю уши руками. Брызги воды взмывают вверх, орошая мое лицо и волосы, замутняя зрение. Сквозь маленькую трещину в люке на меня сыплются камушки и пыль. Раздаются залпы зениток. Ханой не сдается. Новые взрывы. Сирены. Крики. Сильный запах гари.

Бабуля складывает руки у груди.

— Nam Mô А Di Đà Phật, Nam Mô Quan Thế Âm Bồ Tát, — шепчет она восхваления Будде. Я закрываю глаза и повторяю за ней.

А бомбы всё грохочут. Но на секунду вдруг воцаряется тишина, затем слышится пронзительный визг. Я морщусь. От мощного взрыва нас с бабулей подбрасывает, и мы бьемся о крышку люка. От боли у меня темнеет в глазах.

Я приземляюсь ногами бабуле на живот. Веки у нее прикрыты, а руки сложены полураскрытым цветком лотоса у груди. Пока шум взрывов затихает и постепенно становятся слышны крики людей, она читает молитву.

— Бабуля, мне страшно.

Губы у нее посинели и дрожат от холода.

— Знаю, Гуава… Мне тоже.

— Бабуль, а если начнут бомбить школу, то… и наше убежище обрушится?

Она заключает меня в объятия, хотя двигаться в тесном пространстве не так уж просто.

— Не знаю, милая.

— А если обрушится, мы умрем, да?

Она обнимает меня еще крепче.

— Гуава, если начнут бомбить школу, наше убежище и впрямь может обрушиться, но умрем мы, только если это допустит Будда.

Тогда, в ноябре 1972-го, мы не погибли. Когда сирены просигналили о том, что опасность миновала, мы с бабулей выбрались наружу, разметав ворох сухих листьев, и нетвердым шагом вернулись на улицу. Несколько домов обрушилось — на проезжей части нам то и дело попадались их фрагменты. Мы перебирались через руины и мусор, нас душил кашель. От дыма и пыли, кружащих над землей, у меня щипало глаза.

Я стиснула бабулину руку, поглядывая на рыдающих женщин, упавших на колени рядом с мертвыми телами, чьи лица были прикрыты потрепанными соломенными ковриками. Мертвецы лежали изуродованными и окровавленными ногами к нам. С одной свисала маленькая розовая туфелька. Погибшая девочка вполне могла оказаться моей ровесницей.

Бабуля, вся промокшая и перепачканная, тащила меня за собой мимо разрушенных домов и кусков человеческих тел, всё быстрей и быстрей.

А вот наш дом всё так же стоял под деревом bàng[3], залитый дивным солнечным светом, который сегодня казался таким неуместным. Дом чудом уцелел. Я выпустила бабушкину руку, кинулась к нему и приникла к входной двери.

Бабуля поспешила следом. Она помогла мне переодеться и уложила в постель.

— Никуда не выходи, Гуава. Если прилетят самолеты, сразу прячься, — она указала на наше бомбоубежище, которое папа вырыл в земляном полу у входа в спальню. В этой яме можно было уместиться вдвоем, а еще там было сухо. Пережидать налет там было куда спокойнее, особенно под надзором моих предков, чьим присутствием лучился семейный алтарь, обустроенный на книжной полке.

— А ты… куда, бабуля? — спросила я.

— К себе в школу, вдруг кому из учеников помощь нужна. — Она получше укрыла меня теплым одеялом, натянув его аж до самого подбородка.

— Бабуль, но там же опасно…

— Я буду всего в паре кварталов отсюда, Гуава. И побегу домой, как только услышу сирену. Обещаешь, что никуда не уйдешь?

Бабуля направилась было к двери, но тут развернулась и подошла к моей кровати.

— Обещаешь, что не пойдешь на улицу? — спросила она, коснувшись моего лица своей теплой рукой.

— Cháu hứa[4], — ответила я и улыбнулась, чтобы ее успокоить. Она никуда не пускала меня одну, даже в месяцы, когда бомбежек не было. Вечно боялась, что я потеряюсь. Может, мои дяди и тетя были правы, когда говорили, что бабуля чрезмерно меня опекает, чтобы уберечь от тех бед, что случились с ее детьми?

Как только дверь за ней закрылась, я встала и достала свой блокнот. Обмакнула кончик ручки в бутылочку с чернилами. «Любимые мои мама и папа», — написала я в новом письме к родителям, гадая, прочтут ли они когда-нибудь эти слова. Постоянного адреса у них не было: они перемещались по стране вместе с армией.

Я как раз перечитывала «Bạch Tuyết và bảy chú lùn»[5], с головой погрузившись в волшебный мир Белоснежки и ее друзей, гномов, когда домой вернулась бабуля. Мой школьный рюкзак свисал с ее плеча. Руки кровоточили — она поранила их, пытаясь вытащить людей из-под завалов. Бабуля притянула меня к себе и крепко обняла.

В ту ночь, забравшись под одеяло, я долго слушала бабулины молитвы под мерный звон деревянного колокольчика. Она взывала к Будде и небесам, чтобы те помогли закончить войну. Просила о благополучном возвращении моих родителей и дядей. Я зажмурилась и присоединилась к ее молитве. Живы ли мама с папой? Скучают ли по мне так же сильно, как я по ним?

Мы хотели остаться дома, но из репродукторов разнесся срочный приказ, по которому все жители должны были покинуть Ханой. Бабушке велено было увести своих учеников и их семьи в маленькую горную деревушку и продолжать уроки там.

— Бабуль, а куда мы идем? — спросила я.

— В деревню Хоабинь. Там нас уже никакие бомбежки не настигнут, Гуава.

Интересно, подумала я, кто дал деревне такое чудесное название. Эти слова — Hòa Bình — несли на своих крыльях голубки, нарисованные на стенах классной комнаты у меня в школе. Эти слова — Hòa Bình — в моих грезах были окрашены в синий цвет, цвет возвращения домой моих родителей. Эти слова — Hòa Bình — значили кое-что простое, неосязаемое и в то же время самое дорогое для нас: мир.

— А далеко эта деревня, бабуль? Как мы до нее доберемся?

— Пешком. Идти всего сорок один километр. Справимся, правда ведь?

— А еда? Что же мы будем есть?

— О, за это не переживай. Местные крестьяне поделятся с нами едой. В сложные времена в людях просыпается доброта, — бабуля улыбнулась. — Поможешь мне собрать вещи?

Пока мы собирались, бабуля напевала. Голос у нее был потрясающий, как и у моей мамы. Они часто придумывали вместе дурацкие песенки и потом сами же смеялись над ними. Я страшно скучала по тем временам. А теперь, слушая, как бабушка поет, я словно ныряла в объятия бескрайних рисовых полей, взлетала к небесам на журавлиных крыльях, отдавалась на волю реки, уносящей меня далеко-далеко.

Бабуля развернула узелок, который всегда брала в дорогу, и расправила ткань. По центру она положила нашу одежду, добавила к ней мой блокнот, ручку, бутылочку с чернилами и свои учительские материалы. Сверху положила свой колокольчик для молитв, связала друг с другом противоположные уголки ткани, соорудив что-то вроде походного мешка, чтобы нести его на плече. На другое плечо она взвалила длинную бамбуковую трубку, набитую сырым рисом. В мой школьный рюкзак она уже сложила еду и воду в дорогу.

— На сколько же мы уходим, бабуля?

— Точно не знаю. Может, недели на две?

Я остановилась у книжной полки и провела рукой по корешкам. Вьетнамские и русские сказки, «Дочь торговца птицами» Нгуен Киена, «Остров сокровищ», написанный заморским автором, имени которого я даже выговорить не могла.

Бабуля рассмеялась, увидев стопку книг у меня в руках.

— Столько мы взять не сможем, Гуава. Выбери одну. Как доберемся, у местных что-нибудь одолжим.

— Разве крестьяне читают книги, бабуль?

— Не забывай, мои родители были крестьянами. И каких только книг у них дома не водилось!

Я снова пробежалась рукой по полке и остановила свой выбор на «Южных лесах и землях» Доан Зоя. Может, мама уже добралась до miền Nam, той самой «южной земли», и встретила там папу. Нужно разузнать побольше об этом месте, отрезанном от нас французами и теперь оккупированном американцами.

Бабуля приклеила на входную дверь записку, на случай если мои родители и дяди вернутся. Там говорилось, что мы в Хоабинь. Прежде чем отправиться в путь, я коснулась этой двери и словно бы ощутила кончиками пальцев смех мамы с папой и дядей. Теперь, оглядываясь назад спустя столько лет, я задаю себе вопрос, что бы взяла с собой, если бы знала, что нас ждет. Наверное, черно-белую свадебную фотографию родителей. Впрочем, я знаю и то, что на пороге смерти уже не до ностальгии.