Читаем Первый день весны онлайн бесплатно

Сергей тупо пялился в февральское заоконное небо и физически, холодной кожей бледных пальцев, ощущал — насколько там, на улице, гадко. Даже и не очень холодно, просто дует сырой ветер, забираясь за ворот, кидает в глаза водяную пыль, воняет сырым снегом, собачьим дерьмом и окурками. Такое вот первое марта. Перепрелое внутри несвежих растянутых подштанников за длинную серую зиму ожидание весеннего солнца, птичьих песен и чуда.

Подштанников Сережа не носил, запретил себе это делать на первом курсе, когда еще безысходно и лениво бродил в институт на ненужные ему пары. В группе оказался пришедший со срочной службы парнишка с Нерехты, старше на пяток лет, с вызывающей щеточкой пшеничных усов, обгрызенными ногтями на крупных веснушчатых пальцах, в вельветовых желтых штанах и олимпийке с лампасами круглый год. Он так и ходил от общаги до института — зимой, по сугробам, осенью и весной под дождиком, летом, правда, кофту завязывал вокруг пояса. Другой одежды, наверное, у него не было. Секрет своего презрения к холоду бывший солдатик раскрыл в физкультурной раздевалке — под вельветовыми штанами у него оказались армейские голубые, изрядно застиранные, побелевшие уже на коленках и мотне, кальсоны.

Поржали, конечно, над бродягой. Шибко не глумились, сторонились просто. Бывало, кидали недоеденные вонючие позавчерашние котлеты из столовки ему в стоптанные кеды. Димон — так по-идиотски звали служивого — ничего не говорил, крайних не искал, вытряхивал душные приманки из обуви, сопя, напяливал на рыжеволосые подмышки черную майку с разноцветным «Гуччи» на груди.

— Эээ, земляк, а что это у тебя написано на майке? Фирмовая, наверное… Не разберу на инглише, — пуча от сдавленного смеха глаза, спрашивал Димона длинный очкастый Федя, сын известного композитора областного масштаба, юный пропойца и любимец многих страдающих девичьих сердец.

— Чо гришь? — быстрой скороговоркой отзывался сразу Дима. Он так всегда отвечал на внезапные вопросы. Все пришли к общему мнению, что это он в силу своего тугодумства тянет время, чтоб сообразить ответ, — Аааа, так это — Кукки написано…

— Каа-а-к?! Кукки?! — уже не в силах терпеть, раскатывался заразительным смехом Федя, и десятки здоровых юношеских глоток вторили ему, а Димон краснел ушами, дергал кадыком, сопел и уходил из раздевалки, загребая по истертому линолеуму кривоватыми ногами.

Зима в тот год была длинная, без оттепелей, вот почти, как нынешняя, снежная, но почему-то неяркая, пасмурная и оттого надоедливая до ужаса. Пятый курс катился к завершению, утомляя технологией производства и прочей дрянью. Сергею удалось через родственника-мента одного из корешей в складчину арендовать ларек в хорошем, проходном месте у кинотеатра, и пошла прибыль. Точка быстро наполнялась крадеными часами, алкаши тащили из дому золотище изможденных родственников, наркоманы ночами шуршали пакетами, сбагривали продавщицам сдернутое на гоп-стопе барахло, магнитолы из машин, батины альбомы с марками и дедовские ордена.

На троих взяли с однокурсниками «восьмерку» за четыре зеленых тысячи, но, поскольку права имелись только у Сергея, ему и выпал фарт рулить на красной, с желтым гремучим салоном, однако, весьма еще модной в девяносто шестом году, машине.

В институт компания наиболее авторитетных и современных парней во главе с Сергеем уже к пятому курсу наведывалась крайне редко. Каждый год, в декабре и мае, собирали мятые серые долларовые десятки и пятаки, аккуратно гладили, складывали тощими стопочками и Сережа степенно разносил пачки под цветными резинками по кафедрам, с уважением, но и собственным достоинством выпрастывая деньги из фирменных «Левисов» пальцами с обязательной кованой золотой гайкой.

Бизнес в ларьке шел в гору, так что через год поставили бабу на вещевой рынок с ходовыми тряпками — куртками из поролоновой коричневой кожи, фиолетовыми и желтыми пуховиками, джинсами, клетчатыми рубахами на лесорубный манер. К тому времени Сергей окончательно забросил радовавшие в отрочестве книжки, вздыхая, вспоминал иногда с ностальгической дремой свои мечты о парусниках, зеленых, теплых южных океанах, пиратах, героических подвигах. Надоела качалка в соседнем подвале, оставалось всех дел — сидеть в кафе, брякая по пластмассовому столу ключами от машины, тыкать «змейку», демонстрируя всем еще тогда диковинную «Моторолу», курить, обниматься с братками из крышевой бригады и привлекать внимание девушек.

Женщины в то время нравились Сергею исключительно красивые, вызывающе накрашенные, одетые в модные, пусть и дешевые тряпки. Критерий имелся один — ведь должна же подруга быть желанной, и лучше для большинства пацанов. Иначе, к чему это? Тогда можно жениться в 18 лет, наделать детей, пусть стареет жена, прочь все желания. Ему казалось, что это и есть его философия, правильная и продуманная.

Девушку с первого курса, с экономического, недавно открытого популярного факультета, он первый раз заметил на осеннем посвящении в студенты. Редко бывая в институте, на праздник молодых Сережа ходил каждый год — вот где цветник наивных девочек, причем посторонних в актовый вузовский зал не пускали, а парни первокурсники — сплошь золотушные сельские тихони. Сверкая в потемках перстнем и браслетом, удерживая привычно в правой руке банку пива, а в левой ключи от машины и «Моторолу», Сергей обходил ряды, задевая стыдливые коленки — полные, круглые, иногда острые, костлявенькие, — но всякий раз новые, поэтому интересные.

— Э, слышь? — Сергей наклонился, цепко взял за плечо незнакомого юношу-первокурсника, сидевшего рядом с удивительной, светящейся в полумраке гривой волнистых светлых волос, — Ты чего тут расселся, бакланюга? Место мое занял. Во дает, бессмертный…

Под извинения парнишка удалился по тесному проходу, Сергей приземлился на сиденье, небрежно сжал тонкую кисть соседки и только разглядел ее саму, повернувшуюся на шум, убравшую волосы за тонкие ключицы. Чутье не подвело — простоватое, но милое синеглазое лицо с обиженными детскими губами, маленькими и круглыми, за которыми слегка видны два заячьих белых резца — символичный образ домашней невинности.

Да, тогда еще встречались шестнадцатилетние девственницы, было такое чудо. Сергей, вспоминая канувшие в бездну годы, вытряхнул из пачки сигарету, приоткрыл створку окна на щель. С улицы понесло сыростью и холодом. У помойки неторопливо мнет ногами найденные жестяные банки бич, аккуратно роется в контейнерах, не раскидывает, гремит не сильно воскресным утром, виновато оглядывается на окна спящего дома. У бомжа, наверное, больные ноги. Он вынужден ковылять ими, часто переставляя по наледи, мучительно переваливаясь, держаться за мусорные баки, и сами ноги-то — кривые, в войлочных разбитых чунях — очень уж изуродованы его бестолковой жизнью.

— Ой, ну чего вот они не живут, как люди? Вон, шел бы в «Пятерочку» охранником. Или дворником хоть. Так ни фига, будет из себя идиота корчить, жалость вызывать. Сам, поди, алкашина, работать лень. Мне вот таких совсем не жалко… Да ты глянь — куртка у него модная! У тебя вроде такая была… Яйцо сварить? И чего на кухне куришь, на балкон бы шел…

Да, это она. Та самая, шестнадцатилетняя девочка Аня, только спустя двадцать лет. Ничего, собственно в ней не поменялось. Глаза немного утонули в сетке морщинок, выцвели в бледный голубенький ситец, зато рот остался прежний — обиженно надутый, круглый. Тогда, в девяносто шестом году она ему казалась пунцовым, бархатным бутоном, не раскрытым только еще в силу скромности, однако, внутри сложным, интересным, наполненным эмоциями, мыслями и пылкими мечтами. Обманулся, черт возьми, с первой встречи. Угадал только про грудь — хорошая, это правда. И надо было тогда отступить, прикончить это обычное дело, позволить другому человеку, а, может, и ей тоже, испытать настоящее счастье. Потому что через двадцать лет наблюдений за ее коровьей натурой Сергею почему-то представлялось все чаще, как она давится за завтраком куском булки, кашляет, округляя бессмысленные глаза, а у него в руке догорает сигарета и жалко выбросить чинарик, чтобы выбить у нее из горла хлебный кляп.

В девяносто седьмом теплынь после длинной зимы наступила быстро, за пару недель. Над весенней, разломавшей мгновенно лед, рекой метался радостный ветер, носил пухлых чаек и стремительные черточки ласточек. Сергей подрулил к общаге, приткнул машину сбоку от входа, прямо на газоне, в тополевой, еще голой, тени, лениво курил, перематывал на магнитоле Круга, понемногу хлебал пиво. Тут она живет. Сейчас вернется с учебы, повезу в кафе, потом погулять на речку. Ночи тают, светлеют, куда ей деваться? В общаге сидеть глупо, не откажется. Долго, конечно, динамил с осени, да все некогда. Но живет с девками, к мужику не переехала, значит, дожимать, и всех делов. Правда, сказали, таскается с ней какой-то лошара, ну этого подвинем.

Она появилась из недр дребезжащего железными кишками трамвая около шести вечера. Действительно, какой-то парень аккуратно ссадил ее с ржавой подножки, придерживая локоть в джинсовой куртке, повел к общежитию, говоря что-то в пышноволосую голову. Они прошагали мимо красной «восьмерки», откуда играл «Фраер», мимо высунутой Серегиной ноги в белой кроссовке, на облезлом крыльце дома стояли, беседуя, в полуметре друг от друга. Не дала еще, видать. Ломается. Вот уж реально, фраер, ухажер-то. Ну, значит, сегодня дело надо заканчивать. А погоди-ка, паренек ведь знакомый — майка вон черная «Гуччи», полиняла за много лет. Солдатик, почти готовый инженер, Серегин однокурсник, усатый, рыжий кривоногий Димон. Да они еще и в одной общаге живут. Там бы и подкатывал, лупень. Вот это поворот! Юная коза и усатый герой немецкого порно… Впрочем, это не про Димона. Он — сразу жениться. Он — по-честному.

Следующим утром, с досадой оттирая водкой предательские пятнышки с желтого велюрового сиденья машины, Серега думал — неплохая девка, да ничего и особенного. Как раз бы Димону жениться. Медленная, грустная телка, и с шампанским не раскачалась. Весь умаялся, а она только вспотела немного, стала холодно-липкая, лягушечка. Смотрела, однако, преданно, когда подвез и высадил. Так просто не бросишь, придется погулять. Ну, бывает и такое…

— Ты своему-то, ухажеру, не говори, Анька, слышь? — угощая ее, непонятливую, дымящей дурью из пластиковой полторашки, гнусил как-то вечером Серега. В машине кумар, хоть и стекла приспущены. Воняет сладким планом, с улицы тянет яблоневым цветом и гудроном, которым работяги днем заливали лопнувший, морщинистый, как старушечья шея, асфальт на набережной, — Парень он хороший, мож и поженитесь… Детишки пойдут. Он тебя вроде любит, кадыкастый…

— Сережа, ты что это, что такое?! — она в полутьме шарила в машине его руку, лезла в ухо мокрыми губами, — Какой еще ухажер? Мы с тобой ведь, да? Да?! Я Диме сказала, не могу обманывать. Что я с тобой теперь. Да ведь у нас с ним ничего и не было… Он хотел меня отвезти в Нерехту, домой к себе, с мамой познакомить. А тут — ты… Я твоя теперь, Сереженька!

— Ну, блин! — качал головой Сергей, пытаясь выплюнуть в окошко тягучий ком слюны, но мутные нитки текли по подбородку и белой футболке, а лицо Анны с синими глазами вдруг живо напоминало ему старый бабушкин ночник — гипсовую допотопную сову со стеклянными глазами — и смешно становилось до ужаса, так что попытки прополоскать горло джином оборачивались пузырями из носа, и дикий его смех на травяном приходе пугал Анну и делал еще потешнее ее кукольную рожицу.

Димон подошел к нему через пару недель, когда уже началась последняя дипломная сессия. Все в институте знали Серегин ларек на площади у кинотеатра, и что, если прийти в обед — там всегда в это время стоит его машина, и он сам воспитывает продавцов и может показать — что интересного принесли в скупку за ночь.

— Привет, Димон, — Сергей пожал твердую, широкую граблю обманутого солдатика, не снимая черных очков, вглядывался ему под рыжие ресницы, ловил взгляд, — Сегодня футболок притащили, черные, стирать меньше. Походу, вьетнамцев обули нарики. Бери пару, уступлю за зеленую двадцатку. Можно в долг. Отдашь потом, ты ж скоро на работу? Диплом на носу…

— Защитить еще, диплом-то, — вздохнул Димон, теребя карманы своих вельветовых штанов, видно, искал сигареты, — Я вот чего, пришел-то…

— Кури, братан, — угощал его ментоловым «Вогом» Сережа, — Слушаю тебя. Пива хочешь? Вон подвезли, холодное…

— Да не… Не знаю, как начать, дурак, наверное, — шлепал губами в пшеничных усах, муслил тонкую сигаретку, твердыми, узловатыми пальцами мял ее Дмитрий. Усы, должно быть, воняют у него табачным железом и кислятиной. И вон, торчат из-под мышек нестриженые, тоже бурые, волосья. Он реально их никогда не стриг? Ну, если даже ты мужланище, то окоротить немного? В голове всплыл случай недавней юности, которым Сергей немедленно поделился с вздыхающим Димоном, с целью разрядить обстановку. Ведь за Аньку говорить пришел, понятно. Решиться не может, и зря.

— Тут случай был, секи, братан. Еду я, значит, на автобусе с УПК. Дело было еще в девятом классе, школьник я. А проходили мы в мехколонне, за рекой, на конечной. Лето было, жара. Там остановка после нашей — мукомольная фабрика. Ну, садятся бабы, молодые, лет по восемнадцать — двадцать, со смены. А мы с корешами заспорили — кто познакомится? В автобусе тесно, рядом со мной девка стоит — высокая, кудрявая такая, в теле, но не жирная, брюнетища, за верхний поручень держится. Под мышкой у нее, слышь, такой прямо куст торчит и шманит — дурью просто!! Я — то пьяненький, наглотался пива с водкой, ну и зубами ее прямо за волосы — к-аа-а-к дерну!!! Она орать, автобус по тормозам, во было — а-а-ха-ха-аааа, огонь просто…

Димон добивал бычок, улыбался, качая головой, пожал снова руку Сергею, побрел в обратную сторону, к остановке.

— Э, Димон!! — крикнул ему в спину Сережа, — Ты чего приходил-то? Футболки возьмешь? Ну, как хочешь…

Аннушка к июню месяцу освоилась с ролью постоянной подруги Сергея, надоедала каждый день в ларьке, таскалась, одалживая в его точках тряпье на рынке, вечерами привычно, надувая мятные пузыри «Ригли», забиралась в машину, оттопыривая круглый миниюбочный зад. Ее уже не смущали насмешки Сергея, его подколки и пренебрежение, и ему даже показалось, что она забеременела, поэтому так быстро освоилась и уверилась в себе. До получения диплома ему оставался месяц, все уже было давно оплачено, бесполезный институт останется в прошлом, вместе с этой дурой с первого курса. Нужно будет двигать в сторону столицы, к друзьям, там другие перспективы. А эта корова синеглазая как раз останется Димону. Отличная идея! Надо будет их свести обратно.

— А что, Анька, вспоминаешь солдатика? Он вроде уже защитился. Скоро на работу устроится. Парень хороший, серьезный. Жениться хотел.