Читаем Первогодки онлайн бесплатно

Инструкция была раскрыта на шестнадцатой странице. Я давно ее прочитал и с нарастающим раздражением следил, как шевелятся толстые губы Федора Копейкина, сидящего за столом бок о бок со мной, и его указательный палец с твердым и кривым, очевидно сбитым на работе, ногтем медленно ползет по строкам. Что за дурацкая привычка читать, шевеля губами, да еще такими черепашьими темпами? Жди, пока он дойдет до конца и перевернет страницу. Жаль было, что ли, младшему сержанту Буралкову оставить в классе каждому по инструкции? Тогда бы не пришлось приноравливаться к этому тугодуму. Но, видно, так уж в армии устроено, что всегда приходится приноравливаться к другим: и в строю идти в ногу со всеми, и борщ хлебать алюминиевой ложкой в одном темпе, укладываться на боковую и вставать тоже в одно со всеми время. Но в учебе-то возможен индивидуальный подход? Как этого не понимает Буралков? Я бы уже всю инструкцию от корки до корки проштудировал, а тут парься в обмундировании, сапогах и при ремне и слушай, как на окне жужжит муха да со двора доносятся азартные крики, удары сапог по мячу и свистки судьи — это товарищи по группе гоняют по спортплощадке мяч. Кажется, еще минута-другая — и я навек возненавижу эти толстые потрескавшиеся губы.

— Ковалев, ты здесь? — услышал я за спиной знакомый веселый голос и тотчас обернулся — в дверях класса стоял Абызов и с улыбкой смотрел на меня.

— Валерка, друг! — обрадованно воскликнул я и, роняя стул, кинулся к нему. — Думал, что ты в футбол вместе со всеми… А ты, выходит, не забыл обо мне.

— Как же, на тебя иду полюбоваться. Держи карман… — иронически усмехнулся Абызов, не спеша пересек класс и похлопал ладонью по выкрашенному перламутровой краской корпусу пульта-тренажера автоматики энергосистемы. — Кто за меня вторую специальность осваивать будет? Как говорят наши отцы-командиры, настоящий ракетчик должен владеть двумя-тремя специальностями. По мне, так лучше скорей стать настоящим.

Я охотно поддержал Валерия, Копейкин же уткнулся в инструкцию и по-прежнему шевелил губами.

— Взялся за гуж — не говори, что не дюж, — расхаживая по классу, продолжал Валерий. — А вы, голуби, почему не тренируетесь?

— Не знаю, — я развел руками, — вот дали инструкцию… одну на двоих. Приказали учить. Буралков в наряде. Наверное, поэтому. Инструктора нет, некому тренировать.

— Фью! — присвистнул Абызов и, оттянув рукав кителя, взглянул на свой новенький хронометр. — До ужина целых два часа. Рассчитывал отработать пару учебных карт. Вот и выполняй социалистические обязательства. — И в голосе его послышалась досада.

— А кто тебя на собрании за язык тянул? «Вторую специальность на первом году службы…» Новый почин! — со злостью выпалил Копейкин, размахивая длинными, как грабли, руками. — Тебе-то что, права механика-водителя в кармане, а нам каково? С основной специальностью как следует не управились, так канифолься тут над смежной.

В душе я был солидарен с Копейкиным. Тяжело сидеть в душном классе над инструкцией, когда твои товарищи «режутся» в мяч, но Абызов, кивнув на Федора, насмешливо прищурил глаза. Чего, мол, с него взять! И я посчитал своей первейшей обязанностью поддержать друга.

— Вон как ты запел, — сказал я. — Мы, Копейкин, еще во дворе военкомата вычислили, что ты — шланг.

— Какой такой шланг? — обидчиво выпятил нижнюю губу Копейкин.

— Шланг — это на нашем, солдатском языке — лодырь. Помнишь, что тогда говорил? «В армии главное — не высовываться…» Тихой сапой отсидеться вздумал? Чуть какие трудности — ты ныть. Сам же на собрании руку «за» тянул!

— Да я что, — пошел на попятную Копейкин, — я, как все, только бы с умом надо: вначале основную как следует одолеть, а уж потом… А то гляди-ка: спортивный разряд даешь на первом, нормативы ВСК тоже, опять же самодеятельность — пляши-танцуй, лейтенант рацпредложения требует… И все на первом. Разорваться, что ли? А тут еще другую специальность…

— Что с него взять, — пренебрежительно махнул рукой Абызов. — Задачи свои не понимает. Основное сейчас — боевая учеба.

— Да ты на меня не маши! — вдруг перешел в наступление Копейкин. — Я-то понимаю свою задачу, а вот ты выпятиться хочешь. Подумаешь — инициатор. Видали мы таких. Звону на всю часть!

— Да ты просто завидуешь ему. От тебя инициативы вовек не дождешься! — с особым нажимом произнес я и поймал одобрительный взгляд Валерия.

Приятно одобрение друга, но я чувствовал, что не заслужил его. Где моя личная инициатива? Мог бы догадаться обратиться к лейтенанту и попросить назначить на сегодня другого инструктора. Не сидел бы тогда Абызов без дела. Во мне поднялось желание доказать, что я что-то стою, что я не такой, как Копейкин. Помочь бы Валерию с тренировкой. Ему очень хотелось — я догадывался об этом — сдать зачет по второй специальности до отчетно-выборного комсомольского собрания: он надеялся, что его выдвинут в комитет комсомола. Правда, сам он мне этого не говорил, но слухи в солдатской среде распространяются быстро. Мне показалось, что с работой инструктора я справлюсь. Сколько раз я наблюдал за действиями сержанта на командно-тренировочном пульте! Сиди, нажимай кнопки, вводи неисправности в энергосистему, а обучаемый по индикаторам, показаниям приборов должен определить неисправность. Иногда сержант сажал на свое место кого-либо из старослужащих. А чем я хуже? Прав Валерий — пора и нам становиться настоящими… Во мне поднялась какая-то отчаянная, бесшабашная решимость, и я весело проговорил:

— Была не была! Садись, Валерий, я тебя сам потренирую. Может, что получится.

— А сможешь?

— Спрашиваешь!

Не сомневаясь больше ни секунды, я подошел к распределительному щиту и включил рубильник. На тренажере загорелись разноцветные лампочки. Выходит — получается. Это вселило уверенность.

— Ну, двинем!

— Ишь ты, новый сержант-инструктор объявился. Еще один инициатор! — морща короткий нос, ехидно проговорил Копейкин. — Ну, поглядим.

— Помалкивай, — небрежно бросил я ему через плечо, сел по-хозяйски за пульт инструктора и окинул взглядом ряды кнопок и тумблеров. С чего начать?

Я чувствовал устремленные на меня взгляды, понял, что отступать поздно, и для начала включил один из тумблеров, вглядываясь через голову Абызова на панель шкафа автоматики. К моему удивлению, там ничего не изменилось, все лампочки продолжали гореть ровным, спокойным светом. «Значит, не тот», — решил я и потянулся к другому включателю. И снова никаких изменений. Что за черт!

— Может быть, не надо?.. — В голосе Абызова послышалось сомнение, но это только подлило масла в огонь.

— Сейчас получится! — бодро отозвался я и стал включать тумблеры один за другим.

И опять на шкафе автоматики никаких изменений. Значит, я делаю что-то не так. В чем причина? Да вот же сбоку кнопка «Ввод». Ее-то и надо нажимать. Как же я не догадался сразу? Теперь все ясно.

— Приготовились! — подражая голосу сержанта, скомандовал я и большим пальцем надавил кнопку «Ввод».

Тотчас же на панели шкафа автоматики вспыхнуло одновременно несколько красных лампочек, коротко, даже как-то жалобно, гуднула сирена, и все погасло. Пропало электропитание, аппаратура замерла.

Абызов озабоченно пошмыгал носом и бросил через плечо:

— Вадька, ты чего там нахимичил? Жженой резиной запахло.

Я взглянул на пульт и со страхом увидел, как над ним взвилась тонкая ниточка дыма. И сразу же, как будто он стоял за дверью и ждал этого момента, в класс влетел лейтенант Степанов. Он подскочил к рубильнику и резким движением дернул на себя ручку. Только тогда я сообразил, что это надо было сделать мне самому, и незамедлительно. Сколько нас учили! Но я был в каком-то шоке.

— Кто разрешал включать оборудование? — Степанов смотрел только на меня, как будто в классе никого не было.

— Ни… никто, — с трудом выговорил я, ожидая ругани, крика.

Лейтенант отвечал за класс, за исправность аппаратуры. Нас столько предупреждали о мерах безопасности! Но Степанов отнесся к происшествию спокойней, чем я думал. Он печально, уголками рта, улыбнулся и повел плечами, и этот молчаливый упрек подействовал на меня сильнее самого громкого разноса.

Степанов подошел к командному пульту, отстранил меня и выключил подряд все тумблеры.

— Вы что, не видели табличку «Не включать»? Пульт на ремонте. Вносятся доработки.

Я отвел глаза в сторону. Как же, видел, но полагал, что табличка означает не включать без инструктора, а раз я сам определился в инструкторы…

— Как вас теперь допускать к дежурству?

Холодком обдало грудь. Неужели снимут с дежурства? Какой позор!

— Профессор! — злорадно произнес Копейкин.

Так бы и бросился на него, если бы не лейтенант! Такие, как он, всегда в стороне. Но взгляд Абызова, спокойный, уравновешенный взгляд друга, остудил меня.

А Степанов, ловко орудуя отверткой, вскрыл крышку пульта, и на переносице его мальчишечьего лица — а он был всего на три года старше меня — обозначилась хмурая складочка.

— Сгорел блок приема команд, — глухо сказал он, ковыряя отверткой в приборе, — а завтра плановые тренировки.

«Это же срыв занятий, боевой подготовки, — пронеслось у меня в голове, — чрезвычайное происшествие! За это по головке не погладят. Тут не только снимут с дежурства…» Я почувствовал, что лоб у меня стал мокрый.

— Т-т-товарищ лейтенант, — подавленно проговорил я, вытягивая шею и заглядывая внутрь прибора. — Может быть, можно починить? Разрешите.

— Нет, — сухо ответил Степанов, — обойдемся без вас.

По этой короткой фразе и по тону его голоса я догадался, как ему хотелось накричать на меня, может быть, топнуть ногой — неприятность из-за тренажера ему завтра обеспечена, возможно, первая неприятность за короткую офицерскую службу, но он сдержался и, не глядя на меня, произнес:

— Придется наложить на вас взыскание. Идите и вызовите ко мне Буралкова.

Я вышел в коридор и тяжело привалился спиной к стене. Чувствовал я себя вконец измочаленным. Следом из класса выскочил Копейкин.

— Ну и подлянку ты подбросил лейтенанту, — с хохотком бросил он мне.

Я хотел броситься на него, но не было сил.

Отрабатывать наряд вне очереди меня послали на кухню этим же вечером. По дороге из памяти не выходил сожженный тренажер, мучило предстоящее объяснение со старшим лейтенантом Беловым, нашим замполитом. Нет, отныне никаких опрометчивых инициатив, сказал я сам себе и предстал перед заведующим столовой. Пропотевшая зеленая рубашка с погонами прапорщика плотно облегала его могучие плечи. «Ему бы штангу бросать, — неприязненно подумал я, — а он с борщами да кашами возится».

— А почему ко мне? Обращайтесь к старшему наряда.

— Прапорщик Чукавин направил лично к вам.

— А, Чукавин, — растянул в улыбке губы завстоловой. — Как же, как же… Знаю. Это меняет дело.

Завстоловой внимательно осмотрел меня от сапог до пилотки и, отчитывая на ходу какого-то солдата в белой поварской куртке, повел в овощной цех.

— За что вас сюда? — поинтересовался он.

— За дело, — ответил я, желая только одного — чтобы меня оставили в покое. Надоело выслушивать нравоучения за сегодняшний день. Неласково взглянул на его круглое, с крупными чертами лицо и со злым нетерпением сказал: — Работу давайте!

— А ты ершистый, — нисколько не рассердился прапорщик и даже улыбнулся, показав крупные, желтые от табака зубы, — но нам всякие помощники нужны. Запарились мы сегодня. Рабочий по кухне заболел, а замены до сих пор не прислали. Медосмотр прошли? — Я кивнул. — Тогда за дело. Вначале принимайтесь за картошку, потом надо будет выскрести котлы.

Прапорщик указал мне на табурет перед эмалированной ванной, полной полуочищенной картошки. В цехе было сравнительно тихо, только в углу монотонно гудел мотор вытяжной вентиляции.

— Основную работу за нас сделала машина. — Прапорщик опустился рядом со мной на табуретку, которая жалобно пискнула под его тяжелым и плотным телом. — Но глазки… Не придумали еще такой машины, чтобы умела вырезать глазки. — Говоря это, он тонким кухонным ножом быстро вырезал глазки, покрутил передо мной картофелину и швырнул ее в бак. — Вот так и действуйте.

Я молча приступил к работе.

— Так за что тебя, хлопец, сюда? — В голосе его послышалось сочувствие, и мне вдруг захотелось выговориться перед незнакомым человеком.

Я рассказал про сожженный тренажер, про свою тревогу. Вдруг майор снимет с дежурства, посадит на гауптвахту?

— Армия не детский сад, над каждым шагом думать надо, — веско проговорил прапорщик.

— Я хотел помочь другу, — быстро, как бы оправдываясь, заговорил я. — Абызов. Слышали, наверное? Он выступил инициатором почина молодых воинов: «Вторую специальность — на первом году службы!»

Прапорщик кивнул головой, но по его глазам я понял, что об Абызове он не слыхал.

— Так вот Валерий — человек дела. Если дал слово, — продолжал я, — то в лепешку расшибется, но сдержит. А тут инструктор в наряде, тренировать некому. Я подумал, что смогу, и… — Я замолчал и выжидающе посмотрел на прапорщика.

— Помочь товарищу — первое дело, только с техникой… С ней надо на «вы», — проговорил он. — А вы давно дружите?

— В поезде познакомились, когда ехали сюда, — сказал я и задумался.

В монотонном шуме вентилятора мне вдруг послышался стук колес. И видел я уже не овощной цех кухни с бетонными, крашенными масляной краской стенами и кафельным полом, а общий вагон пассажирского поезда, увозящий шумную, говорливую толпу призывников, именуемую «командой номер восемь», в далекий Курянск. В поезде многие успели перезнакомиться, и только у окна вагона одиноко стоял бледный красивый юноша в спортивной, на молниях, куртке. Мне он чем-то понравился. Вот бы с кем познакомиться, думал я, но в поезде не так-то просто завести настоящего друга. Через день-другой мы прибудем к месту назначения, нас распределят по частям, и там, глядишь, до конца службы не увидишь своего попутчика. Я, возможно, так бы и не решился подойти к этому парню, если бы не стриженный наголо верзила в старом, вытянутом на шее свитере, который, проходя по вагону, толкнул его. Я увидел покрасневшее лицо, сверкнувшие обидой глаза, ожидал, что они сцепятся, и соскочил с полки, намереваясь вступиться за понравившегося мне призывника. Но тот, очевидно, обладал большой выдержкой, так как быстро взял себя в руки и проговорил спокойным голосом:

— Шагай, приятель. Выпил немного — теперь отдохни.

Когда мы остались одни, я с шумом выдохнул из себя воздух и сказал:

— С таким бугаем нам вдвоем, пожалуй, было бы не управиться, — подчеркивая этим, что обязательно вступился бы за него.