Читаем Перстень Царя Соломона онлайн бесплатно

По природе своей я человек любознательный. Именно это и стало главной причиной всего того, что со мной при­ключилось. Если бы не мое неуемное любопытство, неуж­то я отважился бы заварить эдакую кашу?! Ну а потом мне и деваться некуда было — стой да помешивай, чтоб не убе­жала.

Вообще-то я до сих пор не понимаю, зачем пишу. Ну прочитает кто-нибудь когда-нибудь. Может быть, даже с интересом. Но ведь он же все равно не поверит. Обидно. А с другой стороны... Да ведь если бы я сам все это не пере­жил, а просто прочитал, то неужели поверил бы автору? Да ни за что и никогда.

Честно говоря, я и сейчас себе не очень-то верю. Иной раз сидишь и гадаешь — было или нет? А может, и впрямь сон, бред, кошмар, наваждение, видения, галлюцинации, фантасмагория? Но тогда получается, что все это продол­жается и поныне. До сих пор. По-прежнему. А как же ина­че? Вон и доказательства имеются, да еще какие. Пожа­луйста, возьми и посмотри. Опять не верится? Тогда по­трогай. Снова сомнения берут? Ну тогда я не знаю.

Зато мне точно известно другое — слово надо держать. Раз обещал другу расписать все, что со мной произошло, и не так, как папе с мамой, а по-честному, значит, надо вы­полнять. У меня много недостатков, и прибавлять к ним еще и необязательность — перебор.

Да и не думал я, когда обещал, что так оно все повер­нется. Рассчитывал на короткий рассказ, не более. Что-то вроде школьного сочинения на тему «Как я провел лето».

Хо-хо. Да я его так провел, что герои любых телесериалов отдыхают. А уж приключений нахлебался до тошноты, причем разных. До сих пор как вспомню, так вздрогну. Вообще-то их рекомендуют принимать строго дозировано и по возможности только хорошие, но все равно — в меру. Смех и тот может привести к судорогам, если с ним перебрать. А уж такие приключения, как у меня, и вовсе надо взвешивать на аптекарских весах, чтоб по одной со­той миллиграмма за прием, а не как мне — полной лож­кой. Да что там ложкой — огромным поварским черпаком.

И еще я взялся писать, чтобы предостеречь всех прочих. Бойтесь, ребята и девчата, этого проклятого мес­та. И если когда-нибудь судьба занесет вас в Старицу — есть такой городок в Тверской области, то вы ни в коем случае не поддавайтесь на соблазнительные уговоры эк­скурсовода или гида и не ездите в эти клятые пещеры. Лучше побродите по городу. Там тоже есть чем полюбова­ться.

А еще лучше, дабы все-таки не прельститься занимате­льной экскурсией, идите-ка вы на автовокзал, берите би­лет на ближайший рейс и поезжайте, куда глаза глядят, по­тому что нет на свете мест более опасных, чем эти пещеры. Бермудский треугольник в сравнении с ними — детский пляж с водой по пояс и желтеньким песочком на лазурном морском фоне. Ей-ей, не лгу.

Но уж, коль отважились туда съездить, то ни в коем разе, пройдя пару сотен метров, не ныряйте в левый ход и не лезьте вы по нему. Все-таки полезли? Любопытство взыграло? Вот и у меня так же. Но не отчаивайтесь. Шан­сы на спасение все равно имеются. Во-первых, без гида вы можете заблудиться, и это очень хорошо. Тогда вы не по­падете туда, куда никому не советую попадать. Сами же блуждания — это сущий пустяк. Страшновато, но не смер­тельно. Поблукаете, покричите несколько часов, от силы сутки, и все. Вас найдут. Из тех бед, которые вас ждут, эта — наименьшая.

И даже если вы все-таки доберетесь до трехходовой развилки, то и тут все поправимо. Просто не надо лезть да­льше. Не стойте возле нее, как сказочный богатырь на рас­путье возле камня. Бегом обратно! И не задумываясь!

Гид? Что гид? Заманчиво говорит? Те, кто уходил в один из этих ходов, тот, что отмечен мелом, никогда назад не возвращались? Нашли кого слушать. Сволочуга этот гид! И нечего тут стоять развесив уши!

Ах, вас рисуночек интересует. Тот самый, что мелом. И что мне с вами делать, любопытненькие вы мои? Ну по­смотрите, посмотрите. Только имейте в виду — это не на­рисованный на холсте очаг в каморке у папы Карло. Тут все гораздо серьезнее. Да, крестик. Угу и косая перекладинка имеется. В бугорок воткнут? Ну а как же. Когда могилку на­сылают, то поначалу над ней всегда холмик образуется.

Чья она? Экие любопытные. Вам как, с фамилией, именем и отчеством? Да легко. Вы мне представьтесь, а я pi повторю. Нет, я не шучу. Вашей она станет, если вы туда полезете, именно вашей. И земля вам пухом. Да ничего я не пугаю, а лишь предупреждаю — вперед ни ногой, толь­ко обратно. Полез? Как полез?! Все-таки полез! Ишь ты! Ну совсем как я тогда. Тоже грудь колесом и прямиком в эту черную дыру, в эти Старицкие Бермуды, в этот... Ко­роче, как ни назови — все равно мало.

Нет, придется все же расписать, что со мной стряслось, иначе люди так и будут пропадать там почем зря. Вон их сколько столпилось у входа, и все любопытные, а так, мо­жет, хоть чему-то научатся.

Правда, тогда придется писать все по порядку, чтоб всем стало ясно. Поэтому я отступлю чуть назад и пове­даю, чего меня вообще занесло в те края, да еще из Ново­кузнецка — между прочим, не ближний свет.

Зовут меня Костей. Ну если полностью, то Константин Юрьевич Россошанский. Можно сказать, потомственный уралец, кемеровчанин, это я уже потом перебрался в Но­вокузнецк, после того как поступил в металлургический институт, да так там и осел.

Была у меня между этими двумя городами и еще одна станция в жизни. В свое время — я тогда заканчивал вось­мой класс — отца послали строить и запускать мясоком­бинат в город Ряжск. Есть такой в Рязанской области. Ма­ленький, правда, но чертовски симпатичный. Квартиру ему дали почти сразу — все-таки главный механик мясо­комбината, не кот начхал. Следом переехала к нему и мама, причем вместе со мной, уж больно боязно эдакого разгильдяя оставлять одного.

Вот брат мой, Алешка, который в ту пору учился в ме­динституте, остался. Конечно, он мог бы перевестись в Рязань, но он воспротивился. А так как брательник не мне чета, человек серьезный, его и оставили со спокойной ду­шой.

С новыми одноклассниками мне повезло. Компания подобралась приличная — Костя, тезка из параллельного, Генка Игнатов, Юрка Степин, всех не перечислить. Долго о своей юности рассказывать не буду — все мы в свое вре­мя пережили одинаковое, так что вспомните себя, и сразу станет ясно. Скажу только, что у меня впервые все было именно в этом городе — и первые девчонки, и первый, но далеко не последний стакан вина — на водку перешли по­том, и первая сигарета... Правда, обходилось без залетов в милицию, то есть меру мы знали. Так что Ряжск для меня до сих пор окутан какой-то розовой дымкой. Наверное, от радужных воспоминаний, не иначе.

Откровенным сорвиголовой я не был, а как-то ухит­рялся все успеть — и сделать уроки, и сбегать на танцы, и погулять с девчонкой, а одно время посещал еще и драмк­ружок, даже поучаствовал в пьесе в роли артиста. До сих пор помню название и автора. «Шаг с крыши» Радия По­година, во как. Режиссер из Кораблинского драмтеатра, который вел кружок, меня иногда хвалил, говорил, что получается неплохо. Словом, наш пострел везде поспел.

Успевал и книги почитывать. Любовь к ним у меня с детства, начиная с «Маугли». Его мне подарили в первом классе, и я затер книгу, чуть ли не до дыр — настолько по­любилась. До сих пор отдельные куски помню практиче­ски наизусть, равно как и «Двенадцать стульев» с «Золо­тым теленком», и обожаю цитировать. Есть у меня такая слабость.

А еще нравилось читать что-нибудь эдакое про дальние страны, про бравых героев и их захватывающие приклю­чения, о которых мне, обалдую, мечталось, пока я не уз­нал, что они собой представляют на самом деле. Ну и фи­льмы любил соответствующие, чтоб романтики вагон и маленькая тележка, если дружба — так такая, за которую жизнь отдать, а любовь — то до гробовой доски. Наивные грезы отрочества, чего вы хотите.

Так незаметно пролетели школьные годы. Оглянуться не успел, как на носу выпускные экзамены. Дальнейший путь мне тоже был ясен. Еще за год до экзаменов я засоби­рался поступать в летное военное училище, но, как оказа­лось, не судьба. Вроде бы и стопроцентное зрение, а врачи чего-то откопали. Словом, подался в Голицинское пограничное. Это меня военком соблазнил. Поглядел на меня расстроенного, почесал в затылке и говорит многозначи­тельно: «По глазам вижу, парень, что хотел ты охранять воздушные рубежи нашей родины. Так?» — «Так»,— кив­нул я. «Ну а раз так, то, чтоб ты сразу с мечтой не расста­вался, вспомни, что рубежи бывают не только воздушные, но и сухопутные. Есть у меня одно местечко. Честно ска­жу, для племяша берег, но не срослось с ним. Тебе отдаю. Как брату. Бери».

Я подумал, прикинул, вспомнил знаменитые сериалы «Государственная граница» и прочие — и... согласился. А чего? Романтика. Темная ночь. Крадущиеся нарушите­ли. А тут откуда ни возьмись — Костя со своим верным псом, благо что овчарка у меня уже была. Попались, го­лубчики! Схватки, погони, перестрелки — не заскучаешь. И я «взял». Однако, поучившись с годик, понял — Федот, да не тот. И вообще, дисциплина и я — это понятия-анто­нимы. Нет, я понимал, что в армии должно быть единона­чалие и прочее, иначе что это за армия, но, как выясни­лось, понимал только умом, а вот сердцем...

Особенно меня возмущало, что командир всегда прав, как это написано в шуточном уставе. А если он не прав? Тогда читай пункт первый. Это тоже из шуточного устава. Между прочим, от настоящего он мало чем отличается.

Словом, не закончив даже первого курса, я оттуда с треском вылетел . Или ушел, тут уж как посмотреть. Коро­че, все произошло по обоюдному согласию — я им такой был не нужен, и мне она, то бишь армия, тоже. Потом пришлось дослуживать, как водится, в обычной части. Тоже не сахар, зато срок заканчивается гораздо быстрее — даже с училищным никакого сравнения.

Затем, отслужив, подался в Сибирский металлургиче­ский институт, что у нас в Новокузнецке. В то время была еще советская власть, так что профессия инженера-метал­лурга считалась и престижной и доходной. Да и учился я легко. У меня вообще знания неплохо откладываются в голове. Общественная нагрузка — а как же без нее — была связана со стенной печатью. Ну знаете, заметочки разные. Они мне тоже удавались.

Дальше — больше. Выяснил я как-то, что, оказывается, за них еще и платят, если возьмут местные газеты. Нет, я это знал и так, но лишь когда получил свой первый гоно­рар, до конца осознал, что это приработок, а если с умом, то весьма неплохой. Да и приятно было, чего греха таить, увидеть свою фамилию, набранную полужирным шриф­том внизу текста. Гордость какая-то пробивала, особенно поначалу.

Я потому и псевдонимом не пользовался. А зачем? Чай, не Культяпкин какой-то, не Шмаровозов, не Задрипайло, а Россошанский. Звучит — заслушаешься. Сразу Сенкевич на ум приходит, пан Володыевский, Анжей Кмитиц и прочие герои. Хотя откуда она взялась на самом деле — не знаю. Может, оставил пленный поляк, а может, все еще проще и совсем буднично. Скажем, предки были выход­цами из города Россошь. Но мне хотелось думать, что по­ляк. Эдакий славный усатый шляхтич, с огромным гоно­ром, бабник, рубака и вообще милейшей души человек.

Но я опять отвлекся. Словом, засосала меня журнали­стская стезя. Не сразу после института, но все-таки я ушел в газету окончательно. Взяли меня в штат, и я стал профес­сиональным писакой.

Вот так весело и протекала моя жизнь, благо что холо­стяку деньги жене отдавать не надо, а мне самому вполне хватало, пускай и не всегда. Но тут подкатил юбилей — тридцать лет. Призадумался я, как жить дальше, и решил взять пример с брата, который настолько положительный, что аж дух захватывает. Меня, например, посейчас зовут то Костей, то Костюхой, а то и Костылем, а его уже к два­дцати пяти годам величали не иначе как Алексеем Юрье­вичем. Да и в своей профессии, то есть в медицине, он из первых. И труды научные строчит, что-то там о болезнях глаз, и на кандидатскую нацелился, и в семейном плане тоже как положено у людей — жена, дети. Словом, наш Алексей — всем детям пример, а наш Константин чуть ли не наоборот. Не дело.

Ладно, думаю, с кандидатской и прочим — тут мне не угнаться, да и нет такого звания — кандидат журналюжных наук, разве что филологических, а какой из меня к шутам гороховым филолог. Грамотно написать статью — это одно, а досконально знать все правила русского языка, да еще и самому изобрести что-то эдакое — совсем другое.

Зато что касается жены, то тут, как говорится, дурное дело нехитрое, можно брательника и догнать. Да и с де­тишками особые проблемы навряд ли возникнут, чай, не мне рожать. Почесал я еще раз в затылке, как Фабинар в «Соломенной шляпке», вспомнил Иринку — последнюю свою пассию, и в точности как этот парижанин решил: «Женюсь — какие могут быть игрушки». И впрямь пора, а то мама с папой всю плешь проели, да и некоторые из мое­го окружения — как ни удивительно, но мужского — тоже стали намекать, что, мол, пора. Знаете, есть люди, кото­рые чувствуют себя плохо, когда другим хорошо, даже если этот другой — твой друг.

Я до поры до времени такие замечания бодро игнори­ровал, гордо заявляя, что пить шампанское по-гусарски из туфельки дамы гораздо приятнее, чем из рога, особенно когда он твой собственный. Маму в ответ на ее реплику: «Ох и наломаешь ты дров» ободрял, что зато потом эти са­мые дрова пригодятся, когда я буду растапливать ими се­мейный очаг. Но постепенно, хотя и не сразу, меня стали обуревать более лирические мысли, и семейная жизнь ви­делась не таким уж страшилищем. Да и годы.

Опять же Иринка — девчонка хоть куда. И умненькая, и компанейская, и понимающая, и глядит порою на меня — это я вскользь подмечал, когда она думала, что не вижу,— с надрывной тоской во взоре. Мол, паршивец ты эдакий, мне уж двадцать семь, а ты ж, сволочь такая, все ни мычишь ни телишься.

Нет, любви в истинном значении этого слова у меня к ней не было. Соловьи в душе не распевали, розы в сердце не распускались, да и не сходящей с лица блаженной улыбки олигофрена при виде нее у меня тоже не наблюда­лось. Все как-то буднично, что ли. Спокойно с ней было, легко и беспроблемно — это да. Потому еще и нравилась она мне больше остальных. Гораздо больше. Да и в посте­ли хоть и без особых изысков, но вполне устраивала, А что до любви, то я успокаивал себя мыслью, что времена Ро­мео и прочих давно прошли. Было общение, а стал... чат в Интернете. Были чувства, а стали... Ну что об этом гово­рить.