Читаем Персик расцветает (СИ) онлайн бесплатно

========== Часть 1 ==========

Ещё совсем недавно это казалось мечтой. Чтобы снова — Никчёмная Тсуна, чтобы снова — травля одноклассников, чтобы снова не бояться за маму, чтобы снова спать столько, сколько человеку полагается, чтобы снова читать мангу на уроках, гулять в соседнем парке и есть сколько угодно шоколада, чтобы снова просто жить, как обычный человек, обычная девушка, девочка, чтобы быть, наконец, человеком, а не функцией какого-то там наследника.

И что?

И что теперь?

Она снова Никчёмная Тсуна, разве что теперь одноклассники странно косятся и почти не лезут, но ведь так даже лучше. Не травят, но и любить, конечно же, не стали. Она снова не боится за маму — мама уехала в Италию с отцом, оставив её здесь доучиваться совершенно одну. Она снова спит много, даже больше, чем раньше — теперь нет мамы, чтобы будить её вовремя, а на существование школы ей давно уже наплевать. Придёт уроку к шестому — уже хорошо. Учитель силой затащит на урок или даже на кружок — ну, пусть будет. Да, в школе есть ещё такие учителя. Да, Тсуне совсем не стыдно. Она снова читает мангу на уроках или тоже спит, и всем наплевать, учителя иногда лишь трогают за плечи, но в основном лишь качают головами, понимая, что она уже безнадёжна. В школу она идёт медленно, десятыми дорогами, обходя по пути хоть весь город, а чем питается — сама никогда не помнит. Она снова живёт как обычная девушка, даже лучше, она не выполняет никакой функции.

Вообще никакой.

Что теперь?

По дороге в школу Тсуна чувствует себя уставшей, а придя, не хочет уходить. Она хотела бы пустить корни и превратиться в дерево, чтобы больше никогда никуда не ходить.

Поэтому она перестаёт ходить в школу.

Со временем приходит простая мысль — понимание, кто в этом виноват. Нет, мысль такая пришла не сама, Тсунаёши совершенно точно её искала, и её, и того, кто, собственно, виноват. Кто виноват в том, что Реборн из всех возможных наследников пришёл именно к ней. В конце концов, она всегда была девочкой слишком слабовольной и послушной отцу, слишком податливой — почему бы ему не соблазниться таким удобным материалом? Что же странного в том, что он соблазнился? А дальше что? А дальше начался её ад, двусторонний, как она сейчас поняла. Над ней постоянно издевался Реборн, играя в неё, как в куклы, подкидывал ей ненужных людей, которым была не нужна она сама, заставлял их во что-то верить, в первую очередь, в цель и друг в друга. А сама она — с другой стороны — начала в этом реально участвовать, тоже чего-то хотеть, пусть и не того, чего от неё хотел Реборн, но хотеть. Сама она рвалась в бой, честно рвалась, внутренне даже больше, чем внешне, она сама принимала решения. Она сама открыла ворота осаждающей её крепость армии. Она заставила себя верить, что тоже этого всего хочет, что ей всё это нравится, что её не всё делать заставляют. Она самой себе поверила. Да только поверить было мало, надо было ещё и быть, быть той умелой, старательной, серьёзной, умной и, пожалуй, действительно желающей всего ей предложенного, а не просто заставляющей себя что-то делать, какой её хотели видеть все вокруг, даже тихая добрая мама. А она кто? А она что? А она не только ни одной из характеристик никогда не соответствовала и ещё и соответствовать не хотела, так ещё и во всём остальном не идеальна… а с самой собой стоит быть честнее, так что скорее уж полностью безнадёжна. В том, что это всё скоро кончилось, действительно не было ничего, чего нельзя было ожидать. А теперь она не рада. А почему же она не рада, если так хотела, чтобы все от неё отстали? Потому, что она просто неблагодарная дура, чего уж там.

Тсунаёши перестаёт ходить в школу, иногда выбирается в магазин, лежит в постели и думает о том, зачем всё это, зачем всё это ей и какое место она занимает в этом во всём. Тсунаёши перестаёт ходить в школу, чтобы не мешать в ней окружающим, не отвлекать учителей, расстраивая их своей никчёмностью, не мешать одноклассникам своими вечными спотыканиями обо что-нибудь, разливаниями и рассыпаниями чего-нибудь, попытками влезть в какие-нибудь чужие споры с неуместными комментариями там, где их не просили, и знает при этом, что мешает своим отсутствием — заставляет сердиться… но этим она хотя бы мешает меньше. Тсунаёши иногда выбирается в магазин, где точно так же мешает всем своей кошмарной неуклюжестью, смотрит на всех и на всё с безразличием во взгляде и поэтому даже не извиняется. Тсунаёши думает о том, а зачем тогда, а зачем?

Тсунаёши думает об этом долго, месяца два, а может, и три, а может, больше, потому что сначала она отмеряла время по звонившей каждую неделю маме, а потом мама стала звонить реже, а намного ли реже, Тсуна не считала, она вообще не смотрела ни на время, ни на календарь. Тсунаёши всегда любила жизнь, какая бы она ни была, и поэтому думать было сложно. Но она точно знала, что ничего не изменится, что она так и останется лежать в этом пустом холодном доме, к ней никто не придёт, мама из Италии не вернётся, хранители тоже — под контролем Реборна они за всё это время стали отличными бойцами, желанными людьми очень много где, и она им теперь ни в каком качестве не нужна. И она не стала. Они, которые не были целью Реборна, стали, а она… а она не стала, и больше тут ничего не скажешь. И не поделаешь. Она никем никогда не станет.

Тсунаёши думает об этом долго, но у неё много времени, вся жизнь — и ни на что. Вся жизнь, которая не нужна никому, вся жизнь, которая ни на что не годится. Тсунаёши перестаёт думать, Тсунаёши решает делать.

Правда, почему-то она остро чувствует, вернее, предчувствует что-то, но ей ведь уже всё равно, ей всё уже равно.

Лезвие входит неожиданно сложно, кожа хочет жить, кожа не поддаётся, и Тсунаёши думает, что ей стоило ещё какое-то время подождать, чтобы не то что какая-то там кожа, а вообще каждая самая маленькая молекула её тела точно была согласна с её выбором. Но, скорее, просто она сама очень ослабла за это время. На бледной коже тёмно-красная кровь смотрится непоправимо хорошо, даже жалко резать дальше. Но — надо. Тсунаёши делает это медленно, почти любуясь. Да и к этому неожиданно приходится прикладывать немалую силу, хотя странно, она всегда думала, что это легко, просто больно. Тсуне кажется, что она нащупала ножом вену, и она не понимает, почему так долго её не было, и делает последнее усилие.

Тонкие… что-то касается её где-то в районе поясницы, три или четыре касания, она плохо это чувствует, но почему-то падает вперёд, лицом в пол, он липкий и пыльный. Потом замечает, что рука в крови уже вся, там чуть ли не алый фонтан, и с ним даже, она замечает, совершенно не сочетается куда более яркий и слишком жизнеутверждающий красный рукав того, кто её за эту руку схватил. Голова закружилась, стало душно, она не видела ничего, кроме пола и пыльных мышей, стало отчаянно тошно, перед глазами закружились чёрные точки, и глаза пришлось закрыть.

========== Часть 2 ==========

Под закрытые веки пробирался свет, казавшийся под кожей красноватым. То ли она под лампой лежала, то ли под солнцем, то есть, под окном, за которым ярко светило солнце. Это понял выползающий из небытия разум через… несколько минут, наверное, после пробуждения. Потом понял, что, наверное, всё же под окном — зачем кому-то, кроме солнца, светить ей в лицо и мешать ей этим жить?

Зачем кому-то, кроме солнца…

Реборн.

Одиночество в пустом доме, ненужность, бесцельность.

Руки.

Где… Где она?..

Всё неожиданно вспомнилось, непонятно, почему только сейчас. Как будто спало где-то внутри, а сейчас было жестоко разбужено внезапной ассоциацией? Вернее, не ассоциацией, с Реборном солнце точно ассоциироваться не могло, скорее прямым напоминанием. Какая разница? Почему она вообще об этом думает?

Да и вообще зачем хоть о чём-то думать? Лучше бы она потеряла память, вот и всё, о чём тут ещё можно подумать?

А, нет, лучше бы она умерла, как и хотела — не помнить, конечно, было бы приятно, но она всё равно осталась бы прежней. И мир тоже никогда не изменится, сколько ни смотри на него по-новому.

Но…

…ведь её кто-то спас.

Влез к ней домой для этого, то есть, наверняка что-то от неё хотел… стоп, в смысле, хотел? Обворовать хотел, увидел самоубийцу, решил вызвать скорую для плюсика в карму? Было бы смешно, если бы она помнила, что такое смеяться.

А на самом деле, видимо, очень глупый вор. Как он ещё не попался, интересно?

— Кто эта девушка? — спросил кто-то довольно далеко от её постели, кажется, даже за тонкой стенкой. Тсунаёши поняла, что до этого она слышала и неторопливые шаги, просто не обращала на них внимания.

— Это неважно, — ответил другой голос.

— Я не настаиваю. Но вы внезапно решили… поправьте меня, если я ошибаюсь… воевать с Вонголой? Уничтожить Вонголу? Могу предположить, проучить Вонголу? Это было слишком неожиданно, я подумал, что она может быть как-то с этим связана.

Говорил этот человек очень мягко, но, несмотря на содержание речи, без намёка на извинение в голосе.

— Она связана. Но будет ошибкой сказать, что я преследую цель исключительно отомстить за состояние этой девушки или что-то в этом роде. Своими действиями, да, не спорю, отчасти связанными с этой девушкой, Вонгола нанесла серьёзное оскорбление бывшим Аркобалено, что особенно неприятно, при участии Реборна. Это может быть неочевидно, но этого нельзя не учитывать. На самом деле, мне стоило сделать это раньше, но у меня не было всей информации.

— Не хочу выглядеть осуждающим, но вы, мастер, сейчас довольно неумело пытаетесь спрятаться под маской объективных причин.

— Да, вы правы, я не умею прятаться, поскольку никогда этого не делал и не делаю сейчас. Я считаю, вы имеете исключительное право выглядеть как угодно и осуждать меня за что угодно, так как из этого состоит наша человеческая жизнь, и ровно по этой же причине я волен делать что мне угодно, пока это не мешает тем, кому я не хочу мешать. Если я на данный момент мешаю кому-то, кому, как вам кажется, не хочу — я буду рад услышать об этом. Что до объективных и субъективных причин, я не хочу и не буду скрывать, что для меня эта девушка очень важна.

Ой, да ладно. Кому она там важна? Да ещё настолько крутому, что мог начать делать что-то там с Вонголой, то ли защищая поруганную честь бывших Аркобалено, то ли мстя за какую-то там самоубийцу. Голос был смутно знакомый, но Тсуна точно слышала его от силы пару раз в жизни. Собеседник этого человека, хорошо осведомлённый о его делах, называл её в своей речи просто «девушка» и спрашивал, связана ли она с Вонголой, то есть, понятия не имел, кто она такая, а ответа на прямой вопрос не получил. Значит, не очень-то она и важна?

Она — какое-то прикрытие?

— А другие бывшие Аркобалено разделяют ваше мнение об оскорблении?

— Не могу быть в этом уверен. Впрочем, если когда-нибудь на них снизойдёт просветление, они будут мне благодарны. Я знаю, что вы всё ещё недовольны моими действиями и ответами, но я стараюсь никого ни к чему не обязывать.

Угрозы не слышалось ни в единой фразе этого мастера, хотя большинство знакомых Тсунаёши начали бы убивать собеседника, услышав хоть каплю сомнения в его голосе. Отец, человек на редкость могущественный, весьма прозрачно намекнул бы собеседнику на риски, возникающие в подобном разговоре, и неважно, с кем бы он при этом разговаривал. А на Реборна даже смотреть было страшно, причём всегда, вне зависимости от ситуации.

Если бы вместо Реборна с ней был подобный человек, может быть, она и добилась бы всего того, чего от неё хотели?

Нет, хватит. Не надо пытаться видеть в ком-то ещё причину своей никчёмности.

— Но люди слишком уважают и любят вас, чтобы не обязаться.

— Безусловно. Разве я могу этого не осознавать?

Вот как, интересно, можно сказать подобную фразу вообще без капли угрозы? Тсуна совершенно этого не понимала. Так, действительно, могли разве что китайцы… она до сих пор думала, что только какие-нибудь древние китайские монахи.

Ой. Китайцы. Они же разговаривали по-китайски, а она до сих пор просто слушала и никак этого не отметила. Видимо, Реборн всё-таки хорошо её натренировал даже в этом ужасном языке. Непонятно только, зачем.

То есть, это китайцы… триады? Пошли что-то делать с Вонголой? А зачем им тогда какая-то Савада Тсунаёши?

— Стоило мне ненадолго отлучиться, как вы уже начинаете обвинять учителя в том, что сделал я и на что люди сами согласились? — сказал кто-то третий. Он говорил очень резко и действительно немного удивлённо, как будто только что вошёл, услышал обрывок разговора ещё издалека. Только вот шагов его слышно не было.

— Я ровно об этом сейчас и говорил. Вы удовлетворяете необоснованные прихоти своего учителя, как будто он не величайший мастер, а маленькая принцесса. Возможно, за это следует критиковать в первую очередь вас, но когда человек воспитывает себе личную гвардию из…

— Ещё одно оскорбительное слово в сторону моего учителя, моих людей и их действий…

А вот и ожидаемые прозрачные намёки. Скоро они и убивать друг друга начнут. Кажется, рутина возвращается?

— А вам в голову не приходит, что это не «ваши люди», не ваша собственность и не ваше право выполнять…

— Спрашиваете меня об этом вы, но спрашиваю людей об их желаниях обычно почему-то я!

— …тупые прихоти спятившего…

Тишина.

После воплей показалась оглушающей. Оба замолкли так внезапно, что Тсунаёши показалось, что она оглохла.

А этот учитель ничего не сказал… Вообще.

— Простите, учитель.

А этот излишне возмущённый лишь только фыркнул.

Может, учитель руку поднял, или что-то такое? Единственный нормальный человек…

А ещё его величайшим мастером называют. Если за поразительное спокойствие — то неудивительно, почему. Но если серьёзно, то кого сейчас — в Гонконге? — могут по-настоящему так называть? Да и обращение это, «учитель»… какое-то немного ирреальное, что ли?

И зачем ему, кстати, отстаивать честь бывших Аркобалено? Он им что-то должен? Он должен что-то лично Фону? Хотя нет, он бы сначала спросил об этом Фона, а уж с ним вряд ли кто-то посмел бы спорить. Или его попросил об этом сам Фон, но просил этого не разглашать? Фон разве состоит в какой-то триаде?

А.

Нет.

Это Фон.

Ну ему-то она зачем?

Комментарий к Часть 2

Идите ко мне - https://vk.com/fugyourlife!

========== Часть 3 ==========

В полной тишине кто-то ушёл. Кто-то вздохнул, кажется, покаянно.

— Когда ты начнёшь понимать ценность своего внимания и своих слов? — спросил Фон. Кажется, риторически.

Ученик действительно не ответил.