Читаем Перловый суп онлайн бесплатно

Написать книжку «Перловый суп» Будинас мечтал всегда. Как только мы познакомились, он сразу же сообщил об этом мне, тогда 17-летней девушке. Увидев мое недоумение, пояснил: «Мой редактор всегда говорил: «Будинас! Из одних перлов может быть только перловый суп». Я поверила в то, что такая книга рано или поздно появится. Перлами восхищал и удивлял Женя друзей, знакомых, попутчиков. Он был прекрасным рассказчиком. Энергия, которую он вкладывал в истории, завораживала.

Но писались перлы медленно. Это и понятно. Чтобы маленькая песчинка превратилась в жемчужину, нужно время. А чтобы из этих жемчужин соткать единое целое — нужна вся жизнь. К сожалению, жизни оказалось мало. Больше «перлов» было рассказано, чем записано, Одни так и остались необработанными песчинками. Другие стали жемчужинами.

Тема «перловый суп» прошла лейтмотивом через всю мою жизнь. Не знаю, кто больше хотел увидеть эту книгу, я или он. Он говорил, что робеет перед высокой планкой. Нужно иметь смелость, чтобы назвать свое творчество «перлами». Тут и вызов, и самоирония, и мечта.

Мечту захотелось осуществить. Так появилась эта книга. Большое количество перлов нашлось в архивах Будинаса — бесчисленные блокнотные заметки, диктофонные записи, черновики. Их собрала и отредактировала дочь Елена, которая не только сама научилась писать, но и отлично понимает и чувствует стиль Будинаса, его подход к написанию и редактуре. Не все перлы, по ряду причин, смогли войти в эту книгу. Пусть они ждут своего часа!

А друзья дополнили книгу своими историями, связанными с Будинасом. Они, кстати, объясняют, почему времени на «перлы» не хватило. Было слишком много всего: и Сибирь, и комсомольские стройки, и Агентство печати и новости (АПН), и журнал «Дружба народов», и издательство «Полифакт», и литературный проект «Итоги века», и музей «Дудутки», наконец...

Будинас обожал спектакль «Взрослая дочь молодого человека» Анатолия Васильева о сверстниках, вдохнувших глоток свободы 1960-х годов. Больше всего любил реплику-обращение к главному герою: «Да, Бэмс, это жизнь!». Именно так мне хочется представить эту книгу друзьям, родным, просто читателям — это жизнь.

Валерия Клицунова-Будинас

Едва начав в журналистике, я много ездил. Почти все, мною сочиненное тогда, было результатом командировок, в которых я старательнейшим образом все записывал, боясь потом что-нибудь перепутать и переврать.

И совершенно напрасно. Все равно я перепутывал и перевирал. И был в этом вовсе не оригинален.

Как-то в редакции нам с приятелем поручили подготовить доклад о качестве корреспонденции. Мы не поленились взять сотню опубликованных в газете материалов и разослали их «героям» с сопроводительными письмами, в которых просили указать на имеющиеся ошибки и неточности.

Каково же было наше удивление, когда оказалось, что ошибки и неточности обнаружились во всех ста материалах без исключения. Но дело даже не в этом.

Возвращаясь из командировки, все мы любили рассказывать друзьям о поездке, охотно делясь впечатлениями. Разумеется, при этом не пользовались никакими записями. То, что рассказывали, бывало всегда интереснее, чем то, что мы потом писали.

Очень часто мы писали вообще о другом, иногда привирали, а то и попросту врали, импровизируя, да еще мучились, чтобы как-то состыковать вранье с собственными записями.

Писать по блокноту было обременительно. Приходилось то и дело отвлекаться, отыскивать нужные заметки. Это сбивало с мысли и безумно тормозило работу.

Позже я научился писать все подряд, не заботясь о цифрах, фактах, фамилиях, а руководствуясь только впечатлениями и эмоциями. Получалось живее, выпуклее, ближе к устным рассказам. Потом оставалось только просмотреть блокнот и внести в готовый текст поправки,

Потом я перестал делать и это: наконец-то осознал, что пишу не ведомости и отчеты, где важны каждая цифра и буква. Для меня гораздо главнее мысль, впечатление, образ.

И, в результате, я вовсе перестал записывать. Писать стал только о том, что хотелось бы рассказать друзьям. Нисколько не заботясь о фактической точности своих рассказов, я заботился лишь о достоверности того, о чем повествовал.

Как вспомнилось, как выстроилось в памяти, как окрасилось, как стало явлением жизни. И сто раз перепроверять это в блокноте без толку.

— А цифры? — спросит скептик.

— Кто их воспринимает, даже читая?

Два журналиста в своей обличительной книжке с нелепым названием, обвиняя президента в краже, ошиблись ровно в тысячу раз, доведя свое обвинение до абсурда. Это не было замечено никем, даже идеологами, которым предоставлялась такая великолепная возможность припаять авторам и предвзятость, и шулерство, и некомпетентность.

Никто не заметил, потому что на цифры не смотрят, и никому они ни о чем не говорят.

Лев Тимофеев, мой строгий учитель, как-то позвонил, прочтя мой очерк в «Дружбе народов»:

— Женя, твой материал читали несколько редакторов, корректоры, цензоры, герои, друзья, хоть кто-нибудь обратил внимание на то, что с цифрой ты ошибся на порядок? Сам ты это увидел? Зачем ты привел эту цифру?

Я ответил, что гармония поверяет алгебру, а не наоборот.

Окончив московский геологоразведочный институт, будучи, как отличник, рекомендованным в аспирантуру, Гриша Острый, тем не менее, поехал в Нефтеюганск, и сразу же был назначен начальником экспедиции.

— Какие были времена! Какие люди! — вспоминал Гриша. — Иду я как-то по тайге, везу двое саней. На одних санях лежит мешок с деньгами, с нашей зарплатой, а на других — два ящика с водкой. Тут выходят из тайги два странника с карабинами. И я понимаю, что со своим наганом против них не потяну. А они подходят, просят две бутылки водки и, расплатившись, скрываются из виду. Я дыхание перевел и двинулся дальше. На вторые сутки они меня догоняют и говорят:

— Друг, продай еще две.

Благодаря Грише Острому я узнал многое об истории сибирской нефти. У меня даже в зачетке студента Минского радиотехнического института его рукой вписана строка: «Ликбез по сибирской нефти — «хорошо».

Гриша Острый познакомил меня с Салмановым — человеком, открывшим нефть в Устьбалыке в 1961 году, после пятнадцати лет безрезультатных изысканий. Было даже принято постановление ЦК КПСС и Совета министров СССР о прекращении поисков нефти в Западной Сибири, той самой нефти, которая до сих пор кормит всю Россию,

Салманов ослушался, все постановления проигнорировал. До этого он был высокооплачиваемым башкирским буровиком, и у него было достаточно накопленных денег, чтобы продолжать работы, выплачивая зарплату геологам из своих сбережений. Когда геологи узнали об этом, то часть из них уехала, а часть все же осталась, но они уже бурили вскладчину, отказавшись делать это только за средства Салманова. Особенность разработки была в том, что место здесь было глубже, чем где бы-то ни было в мире, до сих пор никто не пытался искать нефть на глубине двух с половиной, а то и трех тысяч метров. Но Салманов чувствовал ее и не отступал.

Когда забил первый фонтан нефти, люди радостно бросились к нему, обливались нефтью, пили ее. И тогда Салманов дал телеграмму в тридцать два адреса такого содержания; «В Устьбалыке фонтан нефти. Дебет триста тонн в сутки. Вам это понятно!!!??? Салманов».

Эта телеграмма была направлена и Хрущеву, и президенту академии наук, в ЦК КПСС и Совет министров, в различные институты и так далее. Салманов стал Героем Социалистического Труда, а потом и лауреатом Ленинской премии, и даже кандидатом наук. Ему пришлось сдавать кандидатский минимум для защиты диссертации. Но так как он башкир, и по-русски знал всего два десятка слов, то английский для него был совсем непостижим. Поэтому английский пошел за него сдавать Гриша Острый. И ему поставили отлично. Гриша, побоявшись разоблачения в будущем, скромно сказал:

— Вы извините, пожалуйста, может, не надо отлично, а достаточно удовлетворительно, потому что я не чувствую в себе такой уверенности.

На что председатель комиссии ему ответил:

— Григорий Борисович, как же мы вам можем поставить удовлетворительно, если такой человек как сам Салманов стоит в коридоре и переживает за вас?

Однажды мы с агитбригадой оказались в Ханты-Мансийске. Мороз минус пятьдесят пять, и мы безнадежно застряли, потому что в такую погоду никакие самолеты не летают.

Пятьдесят пять градусов мороза — это температура, при которой на ботинках лопается кожа, а у подъемных кранов ломаются стрелы, плюнешь — падает ледышка. По этому поводу все шутили, что в туалет никогда нельзя ходить одному: летом нужно, чтобы приятель веткой отгонял рой комаров, а зимой — чтобы молоточком струйку отбивал.

Торчим в гостинице. Вдруг раздается грохот и в комнату вваливается Салманов, а с ним его парторг Санаров. Причем Санаров держит перед собой на предплечьях полные бутылки, как вязанку дров, и предлагает ехать к нему в экспедицию в Горноправдинск, с концертом. Я говорю, что ведь нелетная погода.

— Салманов сказал «летим», значит, будет погода!

Лететь-то далеко, но нас волновало еще и то, будут ли люди на концерте. Одно дело Ханты-Мансийск или Салехард, а тут какой-то Горноправдинск... Салманов уверил нас, что все его шестьсот человек будут присутствовать.

Договорившись, мы опорожнили все бутылки.

Я никогда не забуду, как Салманов плакал, когда мы запели песню:

Салманов, ничего не понимая в других словах, в этот момент и прослезился, так как «ВПШ» ему было знакомо — он окончил-таки высшую партийную школу.

Назавтра в шесть утра мы должны были быть в аэропорту.

В пять часов парторг Санаров растолкал нас и предупредил, что мы даже себе не представляем, что будет, если мы опоздаем.

А что будет? А сами посудите: Салманов в экспедиции, у него там шестьсот человек. Без пятнадцати восемь утра каждого дня он выходит к воротам, становится спиной к входящим. Все вынуждены обойти Салманова, обернуться и поздороваться. Ровно в восемь он разворачивается. Кого видит за воротами — выговор, у кого уже есть — строгий выговор, а если есть строгий, то больше не работаешь, до свидания. И поэтому опаздывать нельзя!

Наш автобус внесся прямо на летное поле без пяти минут шесть, без двадцати секунд шесть мы все были в самолете, и ровно в шесть поднялся на борт Салманов, дверь захлопнулась, и вертолет МИ-6 взлетел, несмотря на 55-градусный мороз.

Салманов спросил:

— Тайгу видели?

Конечно же, не видели. Нас всех привязали, и в вертолете открыли люк. Мы медленно и на маленькой высоте летели над тайгой, открыв рты, восторгались необыкновенной природой. Это было неповторимое, захватывающее, эксклюзивное зрелище!

И вот мы прилетели. Салманов стоял в дверях актового зала, как при входе в экспедицию, и считал всех приходящих. Когда он произнес «пятьсот девяносто девять», то вопросительно посмотрел на Санарова, а тот улыбнулся и, показывая на него самого, досчитал — шестьсот.

Когда мы давали концерт, зал был полон, мы даже сначала не могли в него попасть, и нас на руках, вместе с аппаратурой, передали на сцену. Концерт продолжался шесть с половиной часов, а после концерта нас ждал ужин.

Мы были совершенно потрясены! Я был сбит с толку. Меня с детства приучили продукты съедать в своё время. И хлеб я ел всегда черствый, потому что, по логике моей мамы, сначала нужно съесть черствый хлеб. Но за это время и свежий хлеб становился черствым! А тут мы увидели шикарный стол со свежими ананасами, виноградом, помидорами, яблоками, огурцами...

Мы садимся за стол. Нас тринадцать и тринадцать представителей Салманова. Причем садимся так: Салманов, напротив него я, Санаров, напротив него мой комиссар Сергей Мороз, и так далее. На столе стоит двадцать шесть бутылок коньяка, по бутылке напротив каждого. Встает Салманов, произносит тост, я произношу ответный, затем Санаров, а Мороз в ответ... Аленка Попова говорила последней, но ее уже никто не слышал. В этот момент кончился коньяк, двадцать шесть пустых бутылок убрали и поставили двадцать шесть новых. Больше я ничего не помню.

Проснулся я от дикого крика нашего гитариста Женьки Коновалова, который вопел:

— Следы! Следы!

При всей шикарности гостиницы, туалет стоял во дворе. В это время на улице было пятьдесят пять градусов мороза, Женька Коновалов, проснувшись утром, оделся и пошел в туалет. И увидел следы босого человека, ведущие от гостиницы до туалета и обратно. Вбежав в гостиницу, Женька кричал от ужаса. Мы быстро выяснили, чьи это были следы, так как только один из нас спал мертвым сном — Вовка Блохин. И у него были абсолютно черные пятки.

В это утро Салманов отдал распоряжение Санарову немедленно закупить холодильник с морозильной камерой, вырубить кусок льда с отпечатком ноги Елохина, и поместить в морозильную камеру на вечное хранение, в память о подвиге минских студентов.

Я никогда не забуду, как познакомился с Толей Мандриченко, начальником, как тогда говорили, Светлостроя, чемпионом Украины по боксу, закончившим два института -строительный и физико-технический.

Летом я приехал в Тюмень в командировку, в газету «Тюменский комсомолец». Первый секретарь обкома комсомола Виктор Шмаль предложил проехать по всей области, посмотреть своими глазами, что происходит. Я согласился.

Меня поселили в гостиницу. В номере, помимо меня, проживало еще человек двенадцать — журналистов-жлобов из Киева, которые с самого начала на меня косились не по-доброму.

У Шмаля появилась идея познакомить меня с Мандриченко. Для этого он отправил его ночевать ко мне в номер. Среди ночи раздался стук в дверь, а киевляне не открывают, да еще и комментируют, что не собираются открывать. Потом из-за двери послышалось:

— Это я, Мандриченко!

Его все знали, но открывать так и не захотели. Тогда я вскочил, чтобы открыть, но они возмутились, чего, мол, я вскакиваю, кто я тут такой. Я ответил:

— Неважно, кто я. Но там— точно Мандриченко. И я открою!

И открыл. После приветствия Толя произнес:

— Сейчас я их буду выбрасывать по одному.

И действительно всех по очереди вышвырнул в коридор. Назавтра с утра они уже сидели в обкоме комсомола и катали жалобу. А я поехал к Мандриченко писать материал и завис в Светлом на полтора года.

Жизнь в Светлом мы начали с того, что зимой привезли в тайгу рояль, поставили, и вокруг него стали строить город.

Первым объектом было кафе «Комарик». В Сибири, кстати, ни одного кафе до этого не было. «Комариком» назвали потому, что на крыше здания кафе сделали вертолетную площадку, и когда вертолет садился, он был похож на огромного комара. Это кафе было построено вместо целого ряда подсобных сооружений, здесь было все — и столовая, и туалет, и кладовки. Таким образом, мы даже сэкономили выделенные на строительство деньги,