Читаем Перья онлайн бесплатно

Этот мой друг с работы, Бад, пригласил нас с Фрэн к себе в гости. С его женой я знаком не был, а он не был знаком с Фрэн. В этом смысле мы были на равных. Но мькго с Бадом дружили. Еще я знал, что у Бада ребенок. Ребенку было, наверное, месяцев во­семь, когда Бад нас пригласил. И куда улетели эти во­семь месяцев? Куда, черт возьми, вообще уходит вре­мя? Я прекрасно помню тот день, когда Бад явился на работу с коробкой сигар. И раздавал их всем в кафете­рии. Сигары были неважнецкие, марки «Голландские Мастера». Зато на каждой была красная наклейка и обертка с надписью: «У НАС МАЛЬЧИК!» Я сигары не курю, но одну все равно взял.

— Возьми парочку, — сказал Бад и тряхнул короб­ку. — Я тоже не люблю сигар. Это она придумала.

Он имел в виду свою жену. Оллу.

Мы с женой Бада никогда не виделись, хотя од­нажды я говорил с ней по телефону. Дело было в субботу, в середине дня, и я не знал, чем заняться. Тогда я позвонил Баду спросить, придумал ли он, чем за­няться. Трубку сняла женщина, она сказала: «Алло?». Меня заклинило, я не мог вспомнить, как ее зовут. Жена Бада. Бад тысячу раз называл при мне ее имя. Но оно влетало в одно ухо и вылетало в другое. «Ал­ло!» — повторила женщина. У них там был включен телевизор. Потом женщина спросила: «Кто это?». И я услышал, как закричал ребенок. «Бад!» — позва­ла женщина. «Что?» — сказал ей Бад. А я все не мог вспомнить ее имя. И просто повесил трубку. Когда мы увиделись с Бадом на работе, черта с два я при­знался ему, что звонил. Зато я так повернул разго­вор, чтобы он упомянул ее имя. «Олла» — сказал он. «Олла», — сказал я себе. Олла.

— Ничего особенного мы не планируем, — сказал Бад. Мы сидели в кафетерии и пили кофе. — Нас бу­дет всего четверо. Ты с твоей и мы с Оллой. Всё по-простому. Приезжайте часам к семи. В шесть она кормит. Потом уложит ребенка, и мы спокойно по­ужинаем. Найти нас довольно сложно. Вот карта.

Он протянул мне листок бумаги, где были нарисо­ваны все крупные и мелкие дороги, проселки и все прочее, и стрелки с указаниями сторон горизонта. Его дом был отмечен большим крестом.

Я сказал:

— Мы с удовольствием.

Но Фрэн не очень обрадовалась. Вечером, у телевизора, я спросил, стоит ли нам взять что-нибудь с собой к Баду.

— Например, что? — осведомилась Фрэн. — Он просил что-нибудь привезти? Мне-то откуда знать?

— Понятия не имею.

Она пожала плечами и соответствующе на меня посмотрела. Она и раньше слышала от меня про Бада. Но знакома с ним не была и не очень-то рвалась знакомиться.

— Можем взять вина, — сказала она. — Как знаешь. Наверное, стоит взять бутылку вина.

Она покачала головой. Длинные волосы разлете­лись по плечам. «Зачем нам кто-то еще? — казалось, говорила она. — Нам и вдвоем хорошо».

— Иди ко мне, — позвал я.

Она придвинулась поближе, чтобы я мог обнять ее. Фрэн — как большой высокий бокал с водой. Эти ее светлые волосы, струящиеся по спине. Я взял прядку и понюхал. Я запустил руку в ее волосы. Фрэн не отодвинулась. Я уткнулся лицом в ее волосы и еще крепче прижал к себе.

Иногда, когда волосы ей мешают, она собирает их и перебрасывает за плечо. Они ее раздражают.

— Чертова грива, — говорит она. — Одна с ней мо­рока.

Фрэн работает в молочном магазине и на работе волосы подбирает. Каждый вечер ей приходится их мыть и долго потом расчесывать, пока мы сидим у телевизора. Время от времени она грозится, что от­режет их. Но я думаю, что это вряд ли. Она знает, как они мне нравятся. Знает, как я над ними трясусь. Я ей часто говорю, что из-за волос в нее и влюбился. Я говорю, что, если она их отрежет, я могу ее разлю­бить. Иногда я называю ее «шведкой». Она могла бы сойти за шведку. Эти наши вечера вдвоем, когда она расчесывала волосы и мы вместе вслух загадывали желания. Что у нас будет новая машина, такое вот было желание. Что мы сможем на пару недель съез­дить в Канаду. Чего мы никогда не загадывали — что­бы у нас были дети. Детей у нас не было, потому что мы не хотели детей. Может, когда-нибудь потом, го­ворили мы друг дружке. Но тогда мы с этим не спешили. Считали, что нам некуда спешить. Иногда по вечерам мы ходили в кино. Чаще проводили вечера дома у телевизора. Бывало, что Фрэн что-нибудь для меня пекла, и потом мы всё съедали в один присест.

— Может, они не пьют вина, — сказал я.

— Всё равно, давай возьмем вина, — настаивала Фрэн. — Если они не пьют, сами выпьем.

— Белого или красного? — спросил я.

— И чего-нибудь сладкого, — продолжала она, буд­то не слыша. — Хотя мне, в принципе, все равно. Это твоя затея. И давай только без всякой суеты, а то я вообще не пойду. Я могу испечь малиновый рулет. Или кексы.

— У них будет что-нибудь на сладкое, — сказал я. — Кто ж зовет друзей на ужин, не позаботившись о сладком.

— Подадут какой-нибудь рисовый пудинг. Или же­ле из пакетиков. Что-нибудь такое, что мы не едим. Я ж его жену в глаза не видела. Откуда нам знать, что она приготовит? Вдруг желе из пакетиков?

Фрэн покачала головой. Я пожал плечами. Но во­обще-то она была права.

— Эти сигары, которые он тебе подарил сто лет назад. Возьми их, — предложила она. — Тогда, как по­едим, вы с ним пойдете в гостиную курить сигары и пить портвейн, или что там пьют те, кого в кино по­казывают.

— Ладно, поедем так, — согласился я.

Фрэн сказала:

— Давай возьмем с собой моего хлеба.

Бад и Олла жили милях в двадцати от города. Мы уж три года здесь, но ведь ни разу, черт побери, ни Фрэн, ни я не выбирались за город. Здорово было ехать по извилистым проселкам. Спускался вечер, тихий и теплый, а вокруг поля, железные изгороди, коровы чинно шагали к старым сараям. Мы видели на заборах дроздов с красными метинами на крыль­ях, а еще голубей, которые кружили над амбарами. Были там сады и прочая зелень, цвели полевые цве­ты, маленькие домики стояли в некотором отдале­нии от дороги. Я сказал:

— Вот бы и нам пожить в таком домике.

Я это сказал не всерьез, так, еще одно ничего не значащее желание. Фрэн не ответила. Она изучала карту, которую дал мне Бад. Мы добрались до обо­значенного на карте перекрестка. Повернули, как и было велено, направо и проехали в точности три и три десятых мили. Слева от дороги я увидел кукуруз­ное поле, почтовый ящик и посыпанную гравием подъездную дорожку. В конце дорожки, за деревья­ми, стоял дом с верандочкой. На доме была труба. Но, поскольку было лето, никакого дыма из нее не шло. И все равно все выглядело очень даже мило, и я сказал об этом Фрэн.

— Глушь страшная, — отозвалась она.

Я свернул на подъездную дорожку. С обеих сторон стеной стояла кукуруза. Она вымахала выше маши­ны. Я слышал, как хрустит под колесами гравий. Ближе к дому мы увидели садик, а в нем ползучие стебли, с которых свисали зеленые штуковины раз­мером с бейсбольный мяч.

— Это что такое? — удивился я.

— Мне почем знать? — огрызнулась Фрэн. — Мо­жет, тыквы, а вообще понятия не имею.

— Слушай, Фрэн, — сказал я, — не заводись.

Она не ответила, только поджала нижнюю губу.

Когда подъезжали к дому, выключила радио.

Перед домом стояли детские качели, на веранд оч­ке валялись игрушки. Я подъехал вплотную и заглу­шил двигатель. И вдруг мы услышали этот жуткий вопль. Понятное дело, в доме был ребенок, но вряд ли ребенок мог кричать так громко.

— Что это? — спросила Фрэн.

И тут какая-то птица, здоровенная, размером с грифа, тяжело снялась с дерева и плюхнулась прямо перед машиной. Встряхнулась. Потом, выгнув длин­ную шею уставилась на нас.

— Чертовщина какая-то, — сказал я.

Сидел, вцепившись в руль, и таращился на эту тварь.

— Ничего себе! — сказала Фрэн. — Никогда не ви­дела живьем.

Мы, конечно же, оба сообразили, что это павлин, но вслух его так не назвали. Сидели и смотрели. Птица повертела головой и снова издала тот же рез­кий звук. Встопорщив перья, она стала чуть не в два раза больше.

— Чертовщина какая-то, — повторил я.

Мы всё сидели как сидели — на переднем сидении.

Птица подобралась поближе. Потом наклонила голову вбок и нахохлилась. Яркий и злобный глаз всё таращился на нас. Птица задрала хвост, он был как огромный веер, который то раскрывался, то за­крывался. Хвост сиял всеми цветами радуги.

— Боже мой, — прошептала Фрэн. Руку она поло­жила мне на колено.

— Чертовщина какая-то, — снова повторил я.

Больше тут сказать было нечего.

Птица опять издала все тот же странный, похо­жий на плач крик: «Мо-о-ау!». Если б я такое вдруг ус­лышал ночью, решил бы, что кто-то умирает, или что-то такое творится, какая-то жуть.

Входная дверь открылась, и на веранду вышел Бад. Он застегивал рубашку. Волосы у него были мо­крые. Похоже, он только что вылез из душа.

— Да заткнись ты, Джоуи! — прикрикнул он на павлина. Потом хлопнул в ладоши, и птица немного попятилась. — Хватит уже. Вот так-то, заткнись. За­ткнись, тварь паршивая!

Бад спустился по ступенькам. По дороге к машине заправил рубашку в штаны. Одет он был так, как одевал­ся на работе — в джинсы и хлопковую рубаху. Я же напялил летние брюки и тенниску. Хорошие туфли. Увидев в чем Бад, я разозлился на себя — и чего вы­рядился...

— Молодцы, что все-таки выбрались к нам, — ска­зал Бад, подходя к машине. — Давайте, входите.

— Бад, привет, — сказал я.

Мы с Фрэн вылезли из машины. Павлин немнож­ко отошел и стоял, наклоняя свою противную башку то в одну, то в другую сторону. Мы старались не под­ходить к нему слишком близко.

—Ну как, сразу нас нашли? — спросил у меня Бад. Он не смотрел на Фрэн. Ждал, когда я их позна­комлю.

— Карту ты нам дал толковую, — сказал я. — Да, Бад, это Фрэн. Фрэн, Бад. Она о тебе наслышана.

Бад рассмеялся и протянул ей руку. Фрэн была его выше. Бад смотрел на нее снизу вверх.

— Он о тебе часто говорит, — сказала Фрэн, отни­мая у него руку. — Бад то, Бад сё. Если о ком с работы и поминает, так только о тебе. Мне кажется, что я тебя уже давно знаю.

Она не выпускала из виду павлина. Тот подобрал­ся ближе к веранде.

— Так мы ж с ним друзья, — ответил Бад. — Еще б ему обо мне не говорить.

Сказав это, Бад ухмыльнулся и ткнул меня кула­ком.

Фрэн так и держала свой каравай. Она не знала, что с ним делать. Протянула Баду.

— Вот, мы вам привезли.

Бад взял каравай. Повертел так и сяк, осмотрел, будто впервые в жизни видел буханку хлеба.

— Вот спасибо, — сказал он. Поднес каравай к ли­цу и понюхал.

— Фрэн сама пекла, — объяснил я.

Бад кивнул.

— Пошли в дом, познакомлю вас с женой и мате­рью.

Он, ясное дело, имел в виду Оллу. Какая тут еще могла быть мать, кроме нее. Бад мне говорил, что его мамаша давно померла, а папаша отвалил, когда Бад был еще парнишкой.

Павлин был тут как тут — семенил перед нами, а когда Бад открыл дверь, взгромоздился на крыльцо. И все пытался проскочить в дом.

— Джоуи, дрянь ты такая, — сказал Бад и хоро­шенько врезал ему по башке. Павлин отскочил и встряхнулся. Перья у него в хвосте погромыхивали, когда он встряхивался. Бад сделал вид, что хочет его пнуть, и павлин отскочил еще дальше. Тогда Бад приоткрыл дверь, чтобы мы смогли пройти.

— Она пускает этого паршивца в дом. Скоро его усадят за стол и уложат в кровать. Чертова птица.

Фрэн остановилась на пороге. Посмотрела на ку­курузное поле.

— Славный у вас домик, — заметила она. А Бад все придерживал дверь. — Правда, Джек?

— А то, — сказал я. Меня ее слова удивили.

— Это только на первый взгляд не дом, а картин­ка, — сказал Бад, продолжая держать дверь. Еще раз шуганул павлина. — С ним хлопот не оберешься. То одно, то другое. — Потом он добавил: — Ну, давайте, входите.

Я спросил:

— Бад, а что это там за шутковины растут?

— Да помидоры! — ответил Бад.

— Тоже мне фермер, — сказала мне Фрэн и пока­чала головой.

Бад рассмеялся. Мы вошли в дом. В гостиной нас ждала маленькая пухленькая женщина с пучком на голове. Руки были спрятаны под завернувшийся край передника. Щеки ее пылали. Я поначалу ре­шил, что она запыхалась или рассердилась. Она гля­нула на меня, а потом стала разглядывать Фрэн. Без всякой враждебности, так, с интересом. Она смотре­ла на Фрэн и была все такая же красная.

Бад сказал:

— Олла, это Фрэн. А это мой друг Джек. Ну, про Джека-то ты знаешь. А, это Олла, ребята.

Он передал Олле каравай.

— Что это? — спросила Олла. — А, хлеб, домашний. Вот спасибо. Садитесь куда хотите. Располагайтесь. Бад, давай, спроси, что они будут пить. Мне надо по­смотреть, что там на кухне.

Она ушла, захватив с собой хлеб.

— Садитесь, — предложил Бад.

Мы с Фрэн примостились на диване. Я полез за си­гаретами.

— Вот пепельница. — Бад снял с телевизора какую-то тяжеленную штуковину. — На, держи, — сказал он и поставил штуковину передо мной на столик. Это была такая стеклянная пепельница, сделанная в форме лебедя. Я зажег сигарету и бросил спичку в дырку у лебедя в спине. Из лебедя выполз завиток дыма.

Был включен цветной телевизор, и мы немножко посмотрели. На экране по кольцу с ревом мчались машины, — обычные модели, переделанные для го­нок. Комментатор вещал мрачным голосом. Но чув­ствовалось, что он приберегает что-то очень захва­тывающее на потом.

— Мы пока дожидаемся официального подтверж­дения, — сказал комментатор.

— Будете это смотреть? — спросил Бад. Сам он так и не сел.

Я сказал, что мне без разницы. Так оно и было. Фрэн пожала плечами. Будто хотела сказать: а мне-то что? В смысле: день все равно угроблен.

— Им осталось кругов двадцать, — сказал Бад. — Скоро закончится. Чуть раньше у них была такая свалка. Штук пять машин в кучу. Некоторые водите­ли травму получили. Насколько все серьезно, пока не сказали.

— Не выключай, — сказал я. — Давай посмотрим.

— Может, какая-нибудь из этих чертовых железок взорвется прямо у нас на глазах, — сказала Фрэн. — Или, врежется в прилавок и размажет по нему про­давца этих кошмарных сосисок в тесте.

Она пропустила между пальцами прядку волос и уставилась на экран.

Бад посмотрел на Фрэн, — не понимая, шутит она или нет.

— Что тут творилось, ну, свалка, такая, просто ой-ой-ой. Сперва одно, потом дальше пошло-поехало по цепочке. Машины, детали, люди так и летели во все стороны. Ну, чего вам налить? Есть эль, есть вис­ки, бутылка «Олд кроу».

— А ты что будешь? — спросил я Бада.

— Эль, -—ответил он. — Холодненький, самое то.

— Мне тоже эля, — сказал я.

— А мне, пожалуй, «Олд кроу», с водой, — сказала Фрэн. — Если можно, в стакане. Со льдом. Спасибо, Бад.

— Запросто, — сказал Бад. Глянул на экран и по­шел на кухню.

Фрэн толкнула меня в бок и кивнула в сторону те­левизора.

— Смотри, что там наверху, — прошептала она. — Ты тоже видишь?

Я посмотрел, куда и она. Там была узкая красная вазочка, в которую кто-то засунул несколько марга­риток. Рядом с вазочкой, на салфетке, стоял старый гипсовый слепок с чьих-то зубов, кривых и неров­ных до невозможности. Губ на этой жуткой штукови­не не было, челюстей тоже, только гипсовые зубы, воткнутые в какую-то подставку, напоминавшую жел­тые десны.

Тут вернулась Олла с банкой ореховой смеси и бу­тылкой шипучки. Фартук она сняла. Орехи постави­ла на столик, рядом с лебедем.

— Угощайтесь, — сказала она. — Бад сейчас прине­сет выпить.