Читаем Переполох онлайн бесплатно

Въ квартирахъ дома извозопромышленника Безпокоева переполохъ. Счетчикомъ были розданы листки и вдомости по народной переписи. Самъ хозяинъ дома Безпокоевъ былъ въ трактир, куда ходилъ пить чай съ снникомъ-поставщикомъ, когда безъ него приняли дома большой пакетъ съ листками, вдомостями и объясненіями, или наставленіями. Вернувшись домой, онъ долго кричалъ и бранился на дворника, жену и прислугу, зачмъ т приняли пакетъ. Дворникъ, жена и домашніе стояли растерявшись.

— Да вдь вс принимали, Лукьянъ Захарычъ… Всмъ сосдямъ выдано, — осмлился замтить дворникъ, переминаясь съ ноги на ногу.

— Плевать мн на сосдей! — закричалъ Безпокоевъ.

— Принесъ такой… баринъ не баринъ, но съ кокардой на фуражк, такъ какъ-же не брать-то! — поясняла жена.

— А хоть-бы генералъ! — закричалъ Безпокоевъ, взялъ пакетъ, вынулъ оттуда листки и принялся ихъ разсматривать. — Матери мои! По крышамъ придется лазить, дымовыя трубы считать. Спрашиваетъ: сколько дымовыхъ трубъ., сколько выгребовъ въ дом. Ну, пусть этотъ полубаринъ съ кокардой на шапк, что листки принесъ, самъ и считаетъ дымовыя трубы, а я не намренъ.

Безпокоевъ очень хорошо зналъ, что пакетъ, принять было нужно, что отказаться отъ него нельзя, но ему только хотлось покуражиться передъ домашними. Онъ расхаживалъ большими шагами по комнат и въ раздраженіи продолжалъ говорить:

— Дымовыя трубы понадобились, выгреба! Ну, на что они понадобились? Только вдь для того, чтобы людей отъ дла отшибать.

Сынъ, ученикъ Петровскаго коммерческаго училища, продолжалъ разсматривать брошенные отцомъ на столъ листки и проговорилъ:

— Тутъ еще и про собакъ, есть. Спрашиваютъ: сколько собакъ на двор.

— Ну, вотъ ты отъ нечего длать и начни сегодня считать, — огрызнулся отецъ.

— Съ какой-же это стати? Мн нужно уроки учить.

— Уроки по боку. А завтра такъ и скажешь учителямъ: такъ и такъ, молъ, по приказанію начальства считалъ собакъ для переписи. Кошекъ еще не надо-ли пересчитать?

— Про кошекъ ничего не сказано. Лошади, коровы, собаки.

— Жаль, очень жаль! — иронизировалъ Безпокоевъ. — Кстати-бы ужъ и кошекъ переписать, да и мышей… Пожалуй, ужъ и блохъ на собакахъ. Заодно. Чего-жъ тутъ стсняться! Досужихъ людей въ Питер много. Вс досужіе. Къ какому-же это времени нужно докладъ подать о дымовыхъ трубахъ и собакахъ? — спросилъ онъ все еще стоявшаго у притолоки дворника.

— Черезъ три дня счетчикъ зайдетъ за пакетомъ — далъ отвтъ дворникъ.

Сынъ смотрлъ въ листки и прочиталъ:

— Молчи! — оборвалъ его отецъ.

Онъ взялъ пакетъ, и отправился въ, комнату, называемую «конторкой», каморку около кухни, гд онъ обыкновенно принималъ, отъ навозниковъ дневную выручку и записывалъ въ книгу. Тамъ онъ на свобод принялся разсматривать содержимое пакета. На пакет стояла надпись: «прежде нежели писать отвты на листки, прочтите внимательно наставленіе».

«Эво, какъ обучаютъ!» — подумалъ онъ, отыскалъ среди листковъ наставленіе, напечатанное на четырехъ страницахъ большого формата, и воскликнулъ:

— Вотъ такъ географія! И все это нашему брату, пожилому человку, вызубрить надо! Ловко! Вотъ такъ, перепись! Благодаримъ покорно.

Онъ началъ читать и прерывалъ чтеніе возгласами:

— Скажите, какъ строго! Словно съ мальчишками. Пожалуй, еще за ошибки-то безъ обда оставлять будутъ! А то въ карцеръ. Самое лучшее въ карцеръ на хлбъ и на воду.

Посл фразы «листки и вдомость должны быть написаны къ 10 часамъ утра пятницы, 15 декабря», Безпокоевъ воскликнулъ:

— А вотъ не напишу, нарочно не напишу! И ничего ты со мной не подлаешь!

Читалъ онъ долго и внимательно, такъ внимательно, что на лбу его выступилъ потъ. Прочитавъ первую страницу наставленія, онъ спросилъ квасу, и когда кухарка ему принесла, выпилъ кружку съ жадностью; прочитавъ вторую страницу, веллъ ставить самоваръ. Посл третьей страницы, не дочитавъ четвертую, онъ вышелъ въ столовую къ чаю и сказалъ жен, сидвшей за самоваромъ:

— Чисто математика какая-то эта самая перепись. Читалъ, читалъ — и ничего не понимаю.

— Да дай вонъ Гриш прочесть, — кивнула жена на сына въ мундир коммерческаго училища — Авось, онъ пойметъ.

— Ну, вотъ! Ужъ ежели я не понимаю, то гд-же ему-то! Знаю только одно, что перепись эта отъ всхъ дловъ меня отшибетъ. Трубы считай, собакъ считай, разспрашивай, гд кто родился.

— Возьми адвоката, — предложила жена. — Онъ напишетъ.

— Ну, вотъ вывезла тоже! Да что это судъ, что-ли! Я и у мирового-то всегда самъ.

Жена, сидвшая противъ Безпокоева, подмигнула ему и сказала:

— А вдь этой переписью, Лукьянъ Захарычъ, наврное на что-нибудь подъзжаютъ.

— Само собой, — отвчалъ тотъ. — Хотя въ объявленіи и сказано, что никакихъ фискальныхъ цлей. Мы тоже знаемъ и понимаемъ. Вдругъ дымовыя трубы понадобились. Сосчитай, сколько ихъ. Зачмъ это, спрашивается? Съ какой стати? И вотъ помяни мое слово, что съ этихъ-то дымовыхъ трубъ къ лту и возьмутъ. Съ лошадей взято, съ собакъ взято — ну, теперь съ дымовыхъ трубъ возьмутъ.

— Такъ покажи меньше трубъ.

— А какъ проврятъ, да потомъ со штрафомъ возьмутъ? Счетчику-то что длать? Ему къ пятниц представь вс листки, какъ облупленное яичко. Ну, онъ по крышамъ и начнетъ лазать, да трубы считать.

— А сколько у насъ трубъ на нашихъ домахъ?

— А я почемъ знаю. Нешто я домъ строилъ? Надо будетъ проминажъ по крышамъ сдлать, да и сосчитать.

— Ну, вотъ. Охота! Пошли дворника.

— Перепутаетъ. А тамъ и отвчай за него. Нтъ, ужъ надо самому. Да вдь, кром того, надо и печи сосчитать по всмъ квартирамъ.

— Печи-то для чего?

— Ахъ, Боже мой! Да все для того-же! — раздраженно отвчалъ Безпокоевъ. — Квартирный налогъ взятъ — ну, теперь съ печки еще на прибавку возьмутъ.

— Когда по крышамъ-то будешь лазать? — спросила жена.

— Да надо сейчасъ начать.

— Возьми съ собой дворника. Все-таки будешь не одинъ и онъ теб поможетъ. А то эдакая скользь теперь. Долго-ли поскользнуться.

— Ладно… — пробормоталъ Безпокоевъ, тяжело вздохнулъ и прибавилъ:- Вотъ не было-то печали, такъ черти накачали. Теперь лазай по крышамъ.

— А голубей по чердакамъ, папашенька, считать не надо? — спросилъ сынъ.

— Дуракъ.

— Позвольте… Чмъ-же дуракъ-то? Ежели собакъ приказано считать, то отчего-же голубей не сосчитать. Такая-же тварь.

— Ну, полземъ на крышу, — сказалъ Безпокоевъ, вставая изъ-за стола.

Въ столовую вошла дочь его, двушка лтъ семнадцати, пухленькая, съ вздернутымъ носикомъ и объявила:

— Ну, вы тамъ какъ хотите, а я въ одномъ лист съ собаками и лошадьми прописываться не желаю.

— А мы, и не спрашивая, запишемъ тебя, — пробормоталъ отецъ, уходя изъ столовой.

Вдова, старуха, мщанка Мара Алексевна Птунникова, содержательница въ дом Безпокоева маленькой квартиры и отдающая ее отъ себя жильцамъ по угламъ, какъ получила отъ счетчика пакетъ съ листками и наставленіями для переписи, такъ и обомлла. Когда вошелъ счетчикъ, она сидла въ куст и ла солевую треску съ картофелемъ и лукомъ. Взявъ отъ него пакетъ, она даже перестала жевать, хотя ротъ ея былъ полонъ. Руки ея тряслись, глаза остановились. Она безсмысленно смотрла на счетчика, студента, а онъ ей пояснялъ:

— Тутъ все найдете: и листки личные, и листокъ квартирный, и квартирную вдомость, и наставленіе. Все это вы внимательно прочтете, прежде чмъ приступить къ длу. Главное на наставленіе поналягте. Оно вамъ выяснить все до мельчайшихъ подробностей! Да прочтите не одинъ разъ, а два, три. Поняли? Ну, а потомъ ужъ начинайте переписывать. У васъ сколько всхъ жильцовъ? — спросилъ онъ.

Только теперь Мара Алексевна начала прожевывать треску. Счетчикъ ждалъ отвта.

— Сколько-же у васъ всхъ жильцовъ? — спросилъ онъ еще разъ.

Сопровождавшій счетчика и стоявшій въ дверяхъ дворникъ произнесъ:

— У ней, ваше благородіе, жильцовъ много.

— Сколько-же именно?

Мара Алексевна, наконецъ, прожевала треску и стала считать по пальцамъ.

— Девятнадцать душъ, — послышался отъ нея отвтъ.

— Экъ васъ! Ну, тогда я мало далъ вамъ личныхъ листковъ. Вотъ, возьмите еще.

— Младенцевъ надо считать? — спросила она.

— Непремнно. И если-бы даже въ ночь съ 14 на 15 декабря родился кто-нибудь, то и того надо записать. Даже новорожденные и некрещенные и т записываются.

— Тогда двадцать дв души, — поправилась она.

— Ну, такъ вотъ вамъ добавочные личные листки и прошу ихъ выполнить къ пятниц, 15 декабря, къ десяти часамъ утра.

— То-есть какъ это, ваше благородіе?

Мара Алексевна недоумвала. Теперь ужъ у нея затряслась голова.

— Въ пятницу къ десяти часамъ утра вс ваши жильцы должны быть переписаны вотъ на этихъ, отдльныхъ листкахъ, — отвчалъ счетчикъ.

— Да я, ваше высокое благородіе, неграмотная.

— Неграмотны? Гмъ… Но вдь, однако, въ квартир кто-же нибудь найдется грамотный — вотъ его и попросите.

— Писаря найметъ, ваше благородіе. Ей что! Она старушка съ запасцемъ, — замтилъ дворникъ.

Къ трясенію головы у старухи прибавилось усиленное морганіе глазами.

— Ну-съ, такъ вотъ… — сказалъ счетчикъ. — Чтобы къ пятниц было все готово. Въ девять часовъ утра я зайду, и вы мн вручите пакетъ съ листками обратно.

Онъ повернулся и въ сопровожденіи дворника, вышелъ изъ квартиры.

Въ кухню вбжала жилица — двица не первой уже молодости, въ ситцевомъ распашномъ капот, накрашенная, въ папильоткахъ, съ папироской.

— Что такое, Мара Алекевна, у васъ здсь стряслось? Кто это былъ? — задала она вопросъ.

— Охъ, бда, милая! — пробормотала безпомощнымъ тономъ старуха.

Она уже сидла на сундук, опустя руки и держа въ одной изъ нихъ пакетъ съ листками.

— Какая бда? Господи Іисусе!

— Перепись… Всхъ васъ, жильцовъ, переписывать надо и даже младенцевъ.

— Такъ что-же изъ этого? Это вдь по всему Петербургу. Объ этомъ и въ газетахъ было написано, — успокаивала хозяйку жилица. — А я думала, какая такая бда!

— Охъ, охъ! А у меня даже подъ сердце подкатило. Милушка, да нтъ-ли у тебя тхъ капелекъ, что ты мн давала тутъ какъ-то?

— Гофманскихъ? Вс до капельки выпила. Да чего вы безпокоитесь-то? Перепись… Ничего тутъ страшнаго нтъ. Я помню… Десять лтъ тому назадъ она была въ Петербург… Тутъ счетчики по домамъ ходятъ. У васъ счетчикъ былъ?

— Охъ, не знаю! Лицо такое серьезное. Вотъ оставилъ бумаги и говоритъ: чтобы непремнно къ пятниц къ десяти часамъ утра.

— Ну, счетчикъ былъ. Молодой или старый? — спрашивала жилица.

— Охъ, милушка, и не разглядла я. Съ дворникомъ былъ, съ Кондратьемъ. Только я выпила рюмочку передъ обдомъ и стала треску сть — вдругъ онъ…

— Все таки изъ себя интересный?

— Ахъ, херувимка моя, да я и треской-то чуть не подавилась съ перепуга. До того-ли мн было.

— Ршительно тутъ ничего нтъ страшнаго. Напротивъ… Если молодой и интересный кавалеръ… Гд листки-то у васъ? Покажите-ка мн листки-то.

— Вотъ…

Старуха протянула пакетъ. Жилица съ папильотками на лбу присла рядомъ съ ней на сундукъ, вынула изъ пакета листокъ и принялась его разсматривать, говоря:

— Тутъ описаніе жизни, личности и кто въ какихъ отношеніяхъ… Кому сколько лтъ и кто какого поведенія. Трезваго, такъ и пишите трезвый, выпивающій — ну, выпивающій. Такъ и обозначить слдуетъ. Двица — такъ двица и надо ужъ обозначить, настоящая двица или такъ… Вотъ Аимья слесариха говоритъ, что она жена Ивана Пареныча. А какая она жена! Тутъ ужъ какъ на духу, надо все до капельки обозначить. Матрешка моя сосдка разсказываетъ всмъ, что она блошвейка безъ мста. А какая она блошвейка? Мы очень чудесно знаемъ. Вотъ вы и обозначьте, — тараторила жилица и принялась читать листокъ. — Да вотъ напримръ… Имя и фамилія? Вотъ вы и пишите хоть-бы про себя: «Мара Птунникова». «Сколько лтъ отъ роду?» Сколько вамъ лтъ?

— Охъ, забыла, милая! Почемъ мн знать! Забыла..- отвчала старуха.

— Ну, ужъ это такъ нельзя. Должны правильно отвтить. А то штрафъ… — сказала жилица. И лучше ужъ говорить больше. Ну, семьдесятъ три. Труднаго-то тутъ ничего нтъ.

Старуха заискивающе взглянула на жилицу и сказала:

— Такъ вотъ ты, милушка, и напиши мн. Ты вдь грамотная. А я тебя за это кофейкомъ попою.

— Я? Я и написала-бы, вамъ. да вы знаете, какъ я пишу? Словно слонъ брюхомъ ползалъ. Напишешь а потомъ и сама не разберешь, что написала, такъ гд-же счетчику-то! — отвчала жилица, — А вы Финогена Михайлыча попросите. Онъ вдь изъ писарей.

У успокоившейся было старухи Птуиннковой голова опять затряслась.

— Милая, — заговорила она, — Финогенъ мужчина корыстный. Попроси-ка его написать, такъ онъ и денегъ запроситъ, и угощеніе ему съ пивомъ и кильками, на перья и чернила ему дай, да и за квартиру онъ недоплатить. Охъ, знаю я его! Лучше ужъ дворнику дать.

Старуха поникла головой и, чуть не плача бормотала:

— Бдная я, несчастная, беззащитная сирота! И придумали же эту перепись несчастную!

Вечеромъ пришли жильцы старухи Мары Алексевны Птунниковой, узнали о врученныхъ ей счетчикомъ переписныхъ листкахъ и загалдли о переписи. Жильцы у ней были большею честью мужчины, почти вс работающіе по фабрикамъ. Женщинъ было всего четыре: дв прачки-поденщицы, двушка, именовавшая себя блошвейкой и барышня въ папильоткахъ. Вс жильцы приходили въ кухню къ старухи Птунниковой и разсматривали переписные листки. Вс безъ исключенія отнеслись къ переписи подозрительно.

— Надо чего-нибудь ждать посл этого… — неопредленно сказалъ ей слесарь Титовъ.

— Да ужъ будьте покойны, напретъ, — отозвался старикъ разсыльный Тимофевъ.

— Пропишутъ… — закончилъ нарядчикъ Семеновъ, мрачный мужчина съ бльмомъ.

Птунникову даже подергивало, когда она слушала эти рши.

— Да чего ждать-то? Что напретъ-то? — тревожно спрашивала она.

— А тамъ потомъ что-нибудь да обозначится, — опять уклончиво отвчали ей.

Прачка-поденщица Устинья Потаповна въ мужскихъ сапогахъ проговорила:

— Вотъ онъ кофей-то. Недаромъ онъ на гривенникъ фунтъ вздорожалъ.

— Очень просто….- кивнулъ слесарь Титовъ. — А ты думала, какъ? И еще вздорожаетъ.

— Ну?! Поди ты… Вдь ужъ и такъ теперь за полтинникъ-то горохъ въ кофей мшаютъ.

— Ничего не обозначаешь. Подмшаютъ и еще что-нибудь.

— Кофей что! Кофей — Богъ съ нимъ. Да не особенно я его много и пью, — сказала старуха Птунникова. — А я думаю, не опасаться-ли мн чего другого.

— Чего-же другого-то? — пробормоталъ Титовъ. — Квартирный налогъ платишь — ну, и ладно.

— Охъ, семь рублей, голубчикъ! Вотъ посл новаго года опять придется.

— А я думаю, бани вздорожаютъ, — сказала вторая прачка Наумовна. — На дняхъ я была въ баняхъ, такъ сторожиха стращала, что вмсто гривенника двнадцать будутъ брать.

— Да вдь съ вникомъ и теперь одиннадцать.

— А тогда будетъ съ вникомъ тринадцать.

Сторожъ прислъ на сундукъ и произнесъ:

— Вся эта перепись теперича, я думаю, для того, чтобы узнать, по скольку на душу водки выпивается изъ винныхъ лавокъ, потому и въ газетахъ писали, что будто-бы меньше пьютъ.

— Мели больше, — пробормоталъ нарядчикъ, все еще при свт лампы просматривавшій «личный листокъ». — А нтъ-ли тутъ чего-нибудь насчетъ приписки въ мщане?

— То-есть какъ это? — спросили вс разомъ.