Читаем Переполненная чаша онлайн бесплатно

— И куда тебя несет? — спросила Катька Хорошилова, лучшая подруга и ближайшая наперсница. — В глушь, в деревню? А чего эти девицы Михановские тебя на свою дачу не зовут?

— Они не девицы, — напомнила Грация. — Они замужем были. Одна и сейчас…

— Ты их не защищай! — Катька засмеялась. — Девичество — не грех и не оскорбление. А замужество — состояние временное. Это доказано. Если ты, конечно, не побывала в загсе с советским офицером. Теперь даже секретарям райкомов разводиться можно. А советским офицерам — нет. Вот женю на себе какого-нибудь капитана, уеду с ним на Север. Буду рожать детей, варить суп из нельмы и петь под гитару.

— Ты же когда-то за младшего лейтенанта собиралась, Катька, — напомнила Грация. — И про эсперанто говорила. Выучу, мол, эсперанто… И вдруг — капитан, дети… да этот еще, суп из нельмы. Ты ее и в глаза не видела, нельму-то.

— Не видела — увижу. А пока я за младшего лейтенанта собиралась, он, может, майором уж стал. Или в Афганистане пал смертью храбрых, выполняя наш интернациональный долг.

Грация поежилась.

— Никто жизненной правды не любит, — солидно заметила Хорошилова. — Вот ты мне все-таки ответь, почему тебя бывшие девицы Михановские на свою дачу не позвали? Там у них, сама же говорила, дом огромный. И сторожка пустует.

— Сторожка! Две комнаты и веранда. С печкой.

— Ну?

— Гостей ждут, — сказала Грация. — Из-под Киева, кажется…

— А-а! Гости — другое дело… А ты бы взяла и на юг намылилась, Груня. Море, солнце, персики… виноград скоро поспеет. Приезжают дамы, которые умеют стрелять глазами. Приезжают кавалеры, которые не прочь пошалить. И ты среди них, Аграфена. А то — деревня… Отпуск человеку дается один раз в год, и провести его следует так, чтобы потом… ничего не было. Ясно? Чего молчишь, Аглая? — По поводу ее имени Катька изощрялась как могла.

— Не надо, — попросила Грация. — И без тебя тошно.

— И без меня, — согласилась Хорошилова. — Я не спорю. А кому не тошно? Я вот сказала тебе про капитана, а сама думаю: офицер тоже ведь развестись может. Ну, перспективу потеряет. Ну, из армии, в крайнем случае, его попрут. А каково ему жить с такой стервой, как я? Придется капитану выбирать из двух зол…

— Катька, — сказала Грация, — дай мне цепочку. Золотую. Которую из круиза привезла. Не пожалей.

— Господи! Да я для тебя, Гортензия, хоть сережку из ушка. Только, смотри, не потеряй златую цепь где-нибудь под кустиком. Дубровин-то обещался посетить? Не заржавей, подруга, в своем деревенском одиночестве.

— Отстань!

— Отстану, — пообещала Хорошилова, — но сначала выскажусь. Жалко мне нас, Грета. Очень жалко. Такой трудный возраст!

— У всех возраст трудный, — не согласилась Грация. — Вот будет тебе семьдесят, что запоешь?

— Не будет мне столько. Никогда не будет. А возраст наш — ужасный рубеж. Поясню. Первая ступенька — девочка, которая мучается в ожидании принца Васьки из четвертого «Б»: когда же этот Васька, наконец, прискачет на своем подростковом велосипеде? Еще трудней девице, если ей от пятнадцати до двадцати. В этот период, Гликерия, проблема достигает шекспировского накала: дать или не дать? А у нас с тобой все это пройдено. Васька из четвертого «Б» успел спиться, алкаш — первый сорт. На проклятый вопрос, не в пример принцу Датскому, мы ответили вполне определенно. Теперь нас с тобой, Горгона моя милая, даже в подвал — понюхать там чего-нибудь для одурения — не потащат. Зачем в подвал или на чердак, если и без того дуры?.. Все позади. Один путь — в клуб под утешительным названием «Кому под тридцать». Грустно?

— До слез, — отозвалась Грация. — Про цепочку не забудь. Верну…

Вот какой у них разговор получился: словно бы они с Катькой прыгали по ступенькам крутой лестницы. Но непонятно, куда прыгали, вверх или вниз? А может, и в разные стороны.

Не разжимая кулака с цепочкой, Грация направилась домой. И с тем же легковесным золотом во влажной от пота ладони позвонила Дубровину. Сопротивлялась этому своему желанию — позвонить, но как вошла в квартиру, ноги без спросу потащили ее к тумбочке с телефоном, а указательный палец — тоже самостоятельно — семь раз прокрутил на нужные расстояния диск.

— Я приехала, — прошептала Грация в трубку. — Ты один?.. Ну, чего молчишь? Я при-е-ха-ла!

— Интересно, — сказал Дубровин, — как же ты могла приехать, если еще не уезжала?

— Зануда! — вырвалось у Грации. — Но ты можешь посетить меня, если… можешь. Бери такси — мигом! — Не удержалась и добавила: — Не бойся — проезд оплачиваю я… в одну сторону. — И дурочкой захихикала.

Тут же набрала номер Антонины Михановской. Та ответила в момент и не своим — «загадочным» — голосом: «Хэлоу!» Когда Антонина выпендривается, ожидая важного звонка, то всегда преподносит что-нибудь такое-этакое.

— Это я, — погасила ее надежду Грация. — Как дела?

— А-а-а, хреново.

— Работала?

— Нет, только что вернулась с просмотра. Доказывала разномастным кобелям, что я — человек. Они же, члены комиссии, не на эскизы смотрят, на мои сиськи и на коленки. Я, конечно, выпростала все, что могла, но не до пупа же! Вот если бы я была мужиком или, по крайней мере, лауреаткой, непременно явилась бы на просмотр в балахоне. Такой широкий и прямой балахон. Представляешь? Грязно-черного цвета. До пяток. И полумаска…

— Ничего себе мечта.

— Я такая! А Юлька вон лежит поперек тахты кверху задом и опять в Париж собирается. Столько, говорит, родственников там, а я все здесь и здесь. Да, Гликерия, — Антонина тоже была не прочь поплясать на ее имени, — нашел наш папа тебе пристанище… Нет, в дачном поселке не удалось. В Пуховке. Это недалеко. Недорого. И без клопов. Согласна, Гарринча?.. — Антонина вдруг осеклась, тяжело и коротко задышала, будто поперхнулась табачным дымом. — Извини.

— Ничего, — успокоила ее Грация. — Я, можно сказать, даже горжусь таким сравнением. Правда, Гарринча вроде бы спился. Или смарихуанился. Но это не имеет значения: в свое-то время он был знаменит и поэтому счастлив под завязку… Да, а разве Юлия была во Франции? Когда ж это?

Антонина фыркнула:

— Анекдот такой есть: опять, мол, хочу в Париж. Не знаешь?

Дубровину бы следовало вползти в ее дом на коленях. Или ворваться ураганом. Но он вошел степенно и даже с приподнятым подбородком. Было мгновение, когда Грации хотелось развернуть его и хорошенько поддать сзади, чтобы катился восвояси. Особенно Дубровин был ненавистен ей из-за перекинутого через руку плаща. Аккуратно сложенный плащ. Распрямленная ладонь прижата к животу. В меру, чтобы никто не подумал: зазнается Дубровин, задрал подбородок.

Если бы с последней их встречи не минуло столько дней!..

Конечно же вечером она позвонила Катьке и призналась в слабости: «Не могу с собой справиться». Хорошилова не отругала, не поиздевалась. И не пожалела ее. Она произнесла тоже «загадочным», но иным, чем у Антонины, голосом:

— Ты заслуживаешь счастья, Гертруда.

— Ну ты даешь, подруга!

— Да, заслуживаешь. Именно ты. В тебе, милая моя, естественно и неразрывно соединилось то, что составляет человеческую сущность: чистота и грязь, прекрасная душа и физическое уродство.

От последних Катькиных слов Грация вспыхнула: они с Антониной что, сговорились? Но — странно! — не обиделась на Катьку…

Дубровин пробыл у нее часа полтора, однако и за это малое время квартира успела по новой пропитаться им: его голосом, его шагами, дыханием. Опять Грация ощущала его прикосновение даже тогда, когда он уже исчез за порогом; снова в пронизанном лучами заходящего солнца воздухе плавал вместе с пылью стылый запах его одеколона. Дубровин ушел, нет — вышмыгнул в дверь, предварительно послав ее выглянуть, безопасно ли пространство для бегства, но и остался в ее доме множеством своих проявлений и примет, незаметных, почти намеков, и вполне материальных — вроде его мягких вельветовых тапочек, выглядывавших тупыми мысками из-под тумбочки в прихожей.

Грация кидала из шкафа в чемодан то, что собиралась взять с собой в отпуск, порой принималась плакать, не утирая слез, иногда встряхивала двухцветной копной волос, как бы отбрасывая печали, пыталась улыбаться — именно тогда, ощущалась соленость медленно сползавших от глаз к уголкам рта капель — и, как часто бывало, сравнивала две жизни, две судьбы — свою и Катькину. Тысячу раз уже сравнивала, но это ей не надоедало, больше того — стало необходимостью, и вот в тысячу первый раз Грация вновь обнаруживала: мы с нею разные, однако при том осознавала, что они с Катькой — два плода с одного и того же дерева, выросшего из бедности, запретов и ограниченных желаний, порожденных скудными возможностями. Это Антонина с первых младенческих шажков и до сегодняшней своей перезрелости имела право не довольствоваться тем, что ей доставалось от жизни. Это Юлия могла часами мечтать о Париже, пролеживая тахту в городской квартире или отвернувшись к стенке на дачном диване. Генеральские внучки! А им с Катькой оставалось только завидовать и, скрежеща зубами, пережевывать стародавнее и лживое: «А нам этого и не надо».

Впрочем, у Катьки на все вопросы был один ответ: виноват Дмитрий Иванович Власихин. «Слыхала, подруга, от меня про такого? Вла-си-хин… Ну! Вот к нему и обращайся, дорогая».

Конечно, этот Власихин Дмитрий Иванович, судя по всему, переехал Катькину еще совсем молодую тогда жизнь, как тяжелый каток веточку мимозы на асфальте. Сама Хорошилова так говорит: про каток и мимозу. И непременно смеется. В глазах же у Катьки, когда, насмешничая, она вспоминает Власихина, медленно ворочается болотная тоска. А на языке, как на раскаленной сковородке, прыгает короткое слово: «ходок». Хорошилова поясняла: «Из тех, что приходят к тебе в жизнь и — уходят, ничего не оставляя после себя. Ни радости, ни тепла, ни света. Только усталость и воспоминания, как вопила во время чистки без наркоза, а врач-подпольщик умолял: потерпи, потерпи! Боли не помню, а вот свой визгливый голос — в доскональности. Ну и противный он у меня, голос!»

Когда Хорошилова рассказывала о Власихине — а к нему она возвращалась довольно часто, — Грация жалела ее без оговорок. Восемнадцать лет, десять классов и два года обучения фельдшерскому искусству — вот и вся арифметика, с которой Катька встретила высшую математику в лице заведующего райздравотделом Дмитрия Ивановича Власихина. Он ее увез на собственной машине прямиком с выпускного вечера. Почудилась девчоночке любовь и судьба, а Власихин оказался обыкновенным «ходоком», только Катька тогда еще не знала этого слова. Сначала она не смела даже пропищать о себе: Дима — заметное лицо в районе, имеет ли новоиспеченная сельская фельдшерица право в таких обстоятельствах заявлять о своих претензиях? А потом Катька стала привыкать к мысли: эта несчастливость ей написана на роду, и никуда от нее не деться. В действительности же несчастным был сам Власихин. Правда, в ставшие уже далекими юные годы Катька еще не знала, что от таких, как он, надо держаться подальше, бежать сломя голову. Несчастным помогают, чтобы замолить свои грехи, но влюбляться в них опасно: несчастливость — приставучая зараза…

Все вещи уместились в один-единственный чемодан, хотя поначалу казалось, что и то нужно, и без этого не прожить. Грация поставила чемодан в прихожей — он загородил вельветовые тапочки Дубровина, вернулась в комнату, опустилась на стул перед темным экраном телевизора. И руки ее сами собой легли на колени в извечном жесте уставших женщин: ладонями вверх, с полусведенными в щепоть пальцами. Из мужчин только у доктора Вольского бывало так же: после операции он, спиной к окну, садился за свой стол в маленьком кабинетике с покрытыми масляной краской стенами и закрывал глаза. Руки его безвольно покоились на столешнице, словно бы умоляя не трогать их.

За ночь расцвел шиповник. Его тонкие ветки качались под самым окном.

Грация проснулась, подбежала к окну и увидела: вчерашние бутоны распахнулись фиолетовыми и белыми лепестками. Цветы были такими большими, что Грация запросто могла бы перепутать их с розами. На рынке — в городе, конечно, а не здесь, в Пуховке, — она так бы и спросила: «Сколько стоят ваши розы?» И ей бы сказали: «Женщина, это шиповник, а не розы. Ты что, слепая?» А Грация поправила бы очки и согласилась — безропотно, вежливо: «Да-да, естественно, это шиповник. Простите. Я ведь и правда неважно вижу».

На самом деле она видела хорошо, то есть почти нормально, потому что плюс полтора — это совсем не страшно, успокоила ее врачиха, и можно вполне обойтись без очков для постоянного ношения. Очки, сказала врачиха, вам нужны, чтобы читать. Но Грация попросила сразу выписать два рецепта — и для чтения, и на другие — п о с т о я н н ы е — очки, потому что, подумалось ей там же, в глазном кабинете, очки в хорошей оправе, с круто изогнутыми, как бы надломленными дужками, дополнят ее образ, облик, легенду. Дело в том, что в начале весны Грация создала себе имидж. Без этого имиджа жизнь превратилась в очень уж поганое существование, а с имиджем стало легче и даже интересно: постоянная, порой — ежеминутная, игра, словно тебе пять или шесть годков, все просто и понятно, и даже школа еще не успела сжать тебя в своих безжалостных объятиях.

И все, конечно, из-за Дубровина. Грация находилась в состоянии затяжной ссоры с ним еще с праздничного вечера в честь Восьмого марта. Конечно, они встречались все это время, но едва ли Дубровин знал до конца, что у нее на сердце. Он ведь даже имиджа ее сначала не заметил. Взял в руки очки, повертел-покрутил, пуская блики на новые — фиолетовые, с крохотными белыми цветочками — обои, и сказал: «Мартышка к старости…» Он больше ничего не произнес, подлец, остановился, но Грации и этих двух слов было достаточно. Слезы полились, как из пипетки, если ее неаккуратно нажать: такая частая-частая и монотонная капель…

А накануне отъезда сюда, в Пуховку, было общее собрание технологов КБ и завода: разбирали макет нового офсетного агрегата, который у них в отделе вел сам Дубровин. Говорили разное: и хвалили, и недостатки отмечали. Обсуждали без особых страстей — ведь это был всего лишь, так сказать, набросок будущей машины, и автор мог парировать: «Все еще впереди, товарищи!» В низком и узком конференц-зале не работали кондиционеры, форточки открывать не решались из-за жары и шума: совсем рядом, под окнами, укладывали жирный и горячий асфальт, и у всех были зачумленные лица, будто они сидели в тесной барокамере, а с подачей кислорода то и дело случались заминки.