Читаем Перепись онлайн бесплатно

Утромъ купецъ Иванъ Денисовичъ Шелкаевъ, уходя изъ своей квартиры на Пескахъ, говорилъ провожавшей его жен:

— О переписи я вамъ уже толковалъ…

Та тотчасъ-же сдлала кислое лицо и отвчала:

— Да, да… Это ужасти что такое!.. Какіе нынче порядки!..

— Ну, закудахтала, закудахтала! Чего-жъ тутъ кудахтать-то! — остановилъ ее Шелкаевъ, надвая шубу. — Страшнаго тутъ ничего нтъ.

— Ну, вотъ, поди-жъ ты! А я ужъ два раза сны страшные видла.

— Брось. Мы по окончаніи года счетъ лавки длаемъ, такъ надо-же и насъ самихъ сосчитать. Такъ вотъ… О переписи я уже говорилъ…. Самая перепись 28 числа въ будущій вторникъ будетъ.

— Я не изъ-за этого. А вотъ помяни мое слово…. какъ перепишутъ всхъ — наврное на купеческій капиталъ накинутъ, да и на лавку тоже…

— Дай ты мн сказать… Чего ты стрекочешь! — пожималъ плечами Шелкаевъ. — Такъ вотъ я и говорю… О переписи я уже толковалъ вамъ… А передъ переписью сегодня или завтра будутъ ходить по квартирамъ счетчики и раздавать переписные листки съ объясненіемъ…

— Сегодня? — всплеснула руками супруга.

— Дашь ты мн говорить или нтъ? — воскликнулъ Шелкаевъ. — Такъ вотъ придутъ съ листками… Смотрите-же, не вздумайте не брать ихъ и отказываться.

— Зачмъ-же не брать, если ужъ такое положеніе!

— Да вдь ужъ я васъ знаю, оттого и говорю. Такъ листки взять, выслушать все внимательно, что будутъ говорить, и листки положить ко мн на конторку. Поняла?

— Все поняла, — отвчала супруга.

— Ну, такъ я пошелъ.

Шелкаевъ ушелъ въ лавку. А супруга его бросилась тотчасъ-же будить своихъ дочерей.

— Эки халды! — кричала она, входя въ ихъ спальню. — Сегодня счетчики придутъ, будутъ листки какіе-то раздавать, а он дрыхнутъ до десятаго часа!

Старшая дочка Соня, двушка лтъ двадцати двухъ, спавшая внизъ лицомъ, подняла на постели голову сфинксомъ и спросила заспаннымъ голосомъ:

— Да неужто сегодня придутъ? вдь сказывали, что во вторникъ.

— Во вторникъ всхъ васъ, дуръ, переписывать будутъ, а сегодня придутъ, чтобы всмъ листки раздавать.

— Это зачмъ-же? На память, что-ли? — спросила вторая дочь, Надя и, свъ на постель, начала одваться.

— На память, на память. И теб особенный листокъ поднесутъ. Вмст съ вникомъ, — отвчала мать.

— За что-же съ вникомъ-то? У васъ все съ вникомъ!… За какія такія провинности?

— А вотъ за такія, чтобы дрыхла меньше. Вставайте… Да одвайтесь, какъ слдуетъ, чтобъ чучелами-то въ капотахъ не сидть… А то придутъ… Я одна… Мн одной-то и не сообразить. Отецъ вашъ сказалъ, что счетчики будутъ какія-то объясненія длать.

— Зачмъ-же чучелами сидть? Мы очень хорошо понимаемъ, что при кавалерахъ это даже невозможно и молодые люди, — прибавила Соня.

— Да даже и стыдно, потому мы читали, что все это молодые люди, — прибавила Соня.

— И неизвстно, кому какая судьба… — продолжала Надя. — Можетъ быть и…

— Женихи? Вотъ дуры-то! Люди по длу придутъ, а он.

— Ахъ, маменька, ничего неизвстно! Лидинька Самихина на одной сторон улицы только въ окошко глядла, а на другой сторон улицы тоже молодой человкъ изъ окошка смотрлъ… Сначала другъ другу только улыбались и пронзительность глазъ длали, а потомъ — женихъ и невста…

— Ну, ну, ну! За пронзительность глазъ вамъ здоровую трепку…

Двушки одвались, надвали чулки, сапоги, юбки. Надя полненькая блондинка, говорила:

— Вотъ жизнь-то! Только и слышишь, что вникъ, да трепку, да потасовку.

— Какое платье сегодня надть? — спросила она мать.

— Ты прежде рыло-то умой да лобъ перекрести, а потомъ и о плать…

— Боже мой, какіе несовременные разговоры! Рыло… Не вздумайте пожалуйста такъ при счетчикахъ разговаривать съ нами. Вдь это одинъ конфузъ будетъ, — говорила Соня, подходя къ умывальнику. — Ты, Надя, какъ хочешь, а я надну бланжевое платье, въ которомъ я на свадьб у Трегубовыхъ была.

— Сонька! Да ты никакъ съума сошла! Вдь у насъ не балъ, — сказала мать.

— А во что-же прикажете мн одться? Шерстяное коричневое у меня засалившись, а съ полосками синее тсно, и я боюсь, что оно по швамъ треснетъ.

— Ты-бы еще больше калачей ла! Но отчего теб чернаго не надть?

— Что-жъ у насъ похороны, что-ли?

— Вотъ дура-то! Да неужели ты его раньше-то на похороны надвала! И наконецъ, ты можешь съ желтымъ бантомъ на груди…

— Вотъ разв что съ желтымъ бантикомъ…

— А я надну черное съ голубымъ бантомъ, — откликнулась Надя. — Прилично, благородно и просто.

Соня уже умылась и прихорашивалась передъ зеркаломъ.

— Мажься, мажься! Штукатурь морду-то! — кричала ей мать.

— Опять морда! И какъ это вы не можете благородно выражаться. Морда… штукатурь… Какая-же тутъ штукатурка, если я чуть-чуть жидкой пудрой…

— Да вдь это блила, матушка…

— Пудра, пудра, но только на кольдкрем. Иначе-же вдь сухая пудра не пристанетъ. Сами-же вы сейчасъ сказали, чтобъ счетчикамъ чучелами не показываться.

— Само собой, — откликнулась Надя. — И я должна немножко освжить лицо. Люди придутъ листки раздавать, а мы будемъ Богъ знаетъ съ какими лицами. У меня вонъ прыщъ на лбу, такъ нужно-же его замазать. Дай-ка, Соня, мн губной помадки.

— Да что вы, цловаться будете со счетчиками, что-ли?! — крикнула мать.

— Ать, Боже мой! Да вамъ-то какое дло! Нельзя-же эіопками быть.

Надя примазалась и говорила:

— Ни одного малюсинькаго прыщика не было, а какъ объявили, что счетчики пойдутъ по квартирамъ, какъ на зло, два прыщика вскочили.

— А у меня три, — откликнулась Соня.

— Торопитесь, торопитесь одваться-то! Десятый часъ. Могутъ сейчасъ эти счетчики придти! — кричала матъ.

Двушки продолжали одваться.

Семейство Коклюшкиныхъ за вечернимъ чаемъ.

Вокругъ большого стола въ столовой виднется и гимназическая блуза, и коричневое платье гимназистки. Есть и маленькія дти въ рубашкахъ. Тутъ-же бонна — тощая пожилая двица съ прыщами на лиц. Отецъ въ коломянковокь пиджак, полный мужчина съ лысиной, куритъ, сидя, надъ горячимъ стаканомъ чая. За самоваромъ мать — среднихъ лтъ женщина съ добродушнымъ лицомъ безъ бровей. Дти съ аппетитомъ уписываютъ сухари. Разговоръ о переписи.

— Не только что свои лта съ днемъ и годомъ рожденія надо сообщить въ граф, по даже у кого какіе недостатки есть, — разсказываетъ отецъ.

— Папа, у меня есть недостатки? — спрашиваетъ мальчикъ въ темной ситцевой рубашк.

— Есть.

— Какіе, папа?

— Шалунъ, лнивецъ.

— Неужели даже это надо записывать? — удивляется мать.

Отецъ подмигиваетъ ей, что дескать я шучу.

— А что за это посл переписи будетъ? — задаетъ вопросъ другой мальчикъ, тоже въ рубашк.

— Розги, — подсказываетъ двочка въ гимназическомъ плать.

— Это теб…- откликается мальчикъ.

— А ужъ о такихъ недостаткахъ, кто, напримръ, заикается или близорукъ, положительно надо показать въ граф.

— А у кого прыщи на лиц? — спрашиваетъ, заикаясь, гимназистъ и косится на бонну съ прыщавымъ лицомъ.

— Прыщи это не недостатокъ, это временное, а заиканье — недостатокъ, потому что оно постоянное, — даетъ отвтъ отецъ.

— Неправда. У насъ одинъ мальчикъ куда хуже меня заикался, а теперь пересталъ. Онъ говорилъ, что ему языкъ подрзали, потомъ дырку сдлали.,

— Вздоръ.

— Нтъ, папенька, у него и посейчасъ дырка. Онъ намъ показывалъ.

— Пустяки. Сочиняешь. Заиканье надо показать, близорукость, косоглазіе.

— А кто кривобокій? — спрашиваетъ гимназистка. — У насъ въ класс есть кривобокая одна двочка.

— Горбатость, кривобокость — это тоже надо показывать.

— Да почемъ ты знаешь, Петръ Миронычъ? Вдь еще листковъ намъ не подавали, — замчаетъ мать.

— Я сужу по прошлымъ переписямъ. Давно-ли перепись-то была! Тамъ была и графа о тлесныхъ недостаткахъ. Говорятъ, эта перепись точно такая-же, какъ была, только на всю Россію, а не на одинъ Петербургъ. А я помню, я тогда показывалъ въ граф про покойницу тетку Варвару: глухая.

— А кто не покажетъ о недостаткахъ, что тому? — спрашиваетъ мать.

— На основаніи такой-то статьи штрафъ, а в случа несостоятельности — арестъ.

— Домохозяину или тому лицу, которое?… — спросила до сихъ поръ молчавшая бонна.

— Да вдь нынче, кажется, счетчики будутъ сами записывать, — сказалъ отецъ.

— То-есть, какъ это сами?

— Придетъ счетчикъ, скажетъ: выходите вс изъ своихъ комнатъ. Ну, и начнетъ разспрашивать и переписывать, что у кого есть.

До сихъ поръ молчавшая тощая бонна съ прыщавымъ лицомъ передернула плечами и гнвно сказала:

— Но вдь это-же насиліе!

— Позвольте узнать, въ чемъ насиліе? — спросилъ отецъ.

— Да какъ-же… Будутъ осматривать и описывать.

— Когда я сказалъ, что осматривать?

Но тутъ вошла старуха бабушка, дальняя родственница отца, въ пуховой косынк на голов поверхъ чепца и въ мховой накидк, мхомъ снаружи. Она шлепала туфлями и бормотала:

— А меня-то тоже будутъ описывать?

Вс разсмялись и заговорили:

— И васъ, и васъ, бабушка. Напишутъ, что вы табакъ нюхаете, напишутъ, что у васъ есть вотъ Ванька, — про кота сказалъ гимназистъ.

Бабушка, уже нсколько выжившая изъ ума, погрозила внуку пальцемъ и сказала:

— Да Ванька-то мой умне тебя, нужды нтъ, что котъ.

— Подвиньте бабушк стулъ, дайте бабушк ссть, — командовала дтямъ мать.

Бабушка, держась за стулъ руками, медленно опустилась на стулъ.

— Вдь, я думаю, прежде всего про года спрашивать будутъ, — проговорила она.

— Это ужъ первое дло. Года, сколько зубовъ во рту.

— А я года-то свои и забыла. Не знаю ужь сколько. Забыла…

— Вамъ восемьдесятъ пятъ. Такъ въ паспорт, - заявилъ отецъ семейства.

— Въ паспорт неврно. Тогда мать меня промолодила, когда замужъ выдавала, и поднесла какому-то засдателю барашка въ бумажк. Объ этомъ я какъ сейчасъ помню. А мн больше… Куда больше, но сколько по настоящему — не помню.

— Да говорите, что девяносто. А зубовъ, молъ, два… — подсмивались дти.

— Что? — переспросила бабушка, не слыша.

— Какъ ръ паспорт, такъ и говорите, — сказалъ отецъ.

— А за обманъ-то что будетъ?

— Да что съ васъ взять! Ничего не будетъ.

— Что? Какъ ты говоришь?

— Ничего, говорю, не будетъ. Кто въ такихъ годахъ, какъ вы, того не штрафуютъ, ни подъ арестъ не сажаюгъ.

Бабушка, все равно, не слыхала и заговорила не впопадъ:

— А, вотъ какъ… Когда у насъ холера-то большая была?

— Въ тридцать первомъ году, — подсказалъ ей отецъ семейства.

— Такъ вотъ, въ первую холеру я ужь была замужемъ, а въ венгерскую кампанію у меня покойникъ мужъ скончался. А въ крымскую кампанію…

Мать семейства машетъ рукой.

— Ну, началось! Попала на рельсы и похала! Теперь ужь безъ конца…

Дти вскочили изъ-за стола и уходили изъ столовой. Бонна шла за ними.

Отецъ семейства развернулъ газету. Мать стала прятать чайницу и сахарницу въ буфетный шкафъ. Бабушку никто не слушалъ, а она продолжала:

— Въ крымскую кампанію у насъ домъ сгорлъ, а въ замиреніе, когда замиреніе вышло, дочь у меня померла…

Было утро. Вдова Агнія Павловна Магарычева сидла около мднаго кофейника, поставленнаго на подносъ вмст съ чашками, сахарницей и молочникомъ и смотрла въ листъ всеобщей переписи, испещренный графами и надписями. Видъ Агніи Павловны былъ растерянный, какой-то безпомощный. На носу было пенснэ, но оно то и дло сваливалось, такъ какъ Агнію Павловну ударило въ потъ и носъ былъ влажный. Даже немногочисленные волосы на голов Агніи Павловны растрепались. Агнія Павловна тяжело вздыхала.

Вошла дочь въ блуз, съ чернымъ лакированнымъ кушакомъ — двушка далеко за двадцать, блондинка съ кудерками на лбу.

— Счетчикъ былъ? — спросила она мать, взглянувъ на листъ.

— Былъ, — со вздохомъ отвчала мать, показывая листъ.

— Какая досада, что я его не видала!

— Вольно-жь теб до сихъ поръ дрыхнутъ!

— Молодой или старый?

— А я даже хорошо и не замтила. Въ усахъ какой-то.

— Какое равнодушіе! Въ усахъ, вы говорите?

— Да, въ усахъ.

— Военный или статскій?

— Разбери, что тутъ такое! — бормочетъ мать, не отводя глазъ отъ листа и придерживая на потномъ носу пенснэ.

— Это-то вы ужъ, надюсь, успли замтить, — продолжаетъ дочь.

— Да что такое? О чемъ ты спрашиваешь?

— Военный этотъ счетчикъ, говорю, или статскій?

— Статскій, статскій. Бухгалтеру еле впору все это разобрать, а не только вдов беззащитной.

— Брюнетъ или блондинъ?

— Что? Что такое ты ко мн пристаешь! У меня голова не въ порядк, руки трясутся, а ты…

— Брюнетъ, говорю онъ, или блондинъ?

— Да что ты, счетчица, что-ли? Пришла и разспрашиваетъ! Мн и листа этого довольно.

Дочь сла къ столу и стала наливать себ кофе.

— Да что такъ вамъ убиваться-то особенно! — сказала она. — Пригласите завтра Петра Матвича — онъ вамъ все и напишетъ.

— Петра Матвича! — отвчала мать. — Петра Матвича звать, такъ надо закуску приготовитъ, водки и пива купить, а у меня купило-то притупило.

— Покажите-ка мн, что у васъ тамъ… — протянула дочь руку къ листу.

— Кофеемъ обольешь! Я тебя знаю.

— Зачмъ-же я буду кофеемъ обливать! Что я маленькая, что-ли!

— Неряха! Посл тебя всегда пруды на стол отъ кофею.

Дочь взяла листъ и стала его разсматривать.

— Ко вторнику, непремнно ко вторнику надо. Утремъ зайдетъ, чтобы было все прописано… Все, все, говоритъ, непремнно ко вторнику, — твердила мать.

Она опять тяжело вздохнула.

— Да ничего тутъ нтъ мудренаго-то, — сказала дочь. — Да вотъ я начну про себя. «Фамилія, имя отчество или прозвище»…

— Нтъ, ты ужь пожалуйста оставь. Лучше я на закуску какъ-нибудь собьюсь, въ самомъ дл, Петра Матвича позову, — остановила ее мать. — Пусть онъ налопается, но все-таки онъ толково напишетъ.

— Да вдь я только къ примру и писать не буду, а на словахъ…

— Ну, на словахъ, сколько хочешь. Языкомъ можешь болтать.

Дочь начала:

— Магарычева, Анна Михайловна, Прозвище надо. Въ пансіон меня звали: Кудлашкой. «Кудлашка». Дальше. «Полъ мужской или женскій». Какъ это странно! Ужъ Анна Михайловна, такъ значитъ женскій.

— А вотъ недавно, говорятъ, какого-то мужчину въ женскомъ плать поймали, — замтила мать.

— Но вдь все-таки онъ былъ Иванъ или Василій. «Какъ записанный приходится глав хозяйства и глав семьи?» Вы вдь глава семейства, вы и глава хозяйства.

— Врешь. Глава хозяйства купецъ Триклиновъ.

— Позвольте. Онъ домовладлецъ, стало быть, глава дома, а вдь хозяйство-то ваше…

— Да… и то…

— Ну, такъ, стало быть, я, глав хозяйства дочь? Глав семьи тоже дочь. Дочь.

— Надо два раза.

— Дочь, дочь. «Сколько минуло лтъ отъ роду или мсяцевъ?» Ну, двадцать два,

— Да вдь теб двадцать семь.

— Ахъ, оставьте, пожалуйста… Не ваше дло!

— Смотри, въ тюрьм насидишься за обманъ.

— Мн сидть, а не вамъ.

— Нтъ, мн, потому что я листъ подписать должна. Ты знай, я теб выставлю полностью двадцать семь лтъ, такъ и Петру Матвичу скажу.

— Можете говорить, что угодно, но я себ больше двадцати двухъ лтъ не признаю. Двадцать два. «Холостъ, женатъ, вдовъ или разведенъ?» Ну, это до меня не относится. Это для мужчинъ.

— Должна-же написать, что ты не замужняя.

— Понимаете-ли вы, тутъ только — холостъ, женатъ или вдовъ. «Сословіе, состояніе или званіе». Дочь коллежскаго регистратора.

— Врешь? Отставного и умершаго, надо прибавить.

— Ну, все равно.

— Какъ все-равно! Надо точка въ точку… Мн за обманъ-то отвчать, а не теб.

— «Здсь-ли родился, а если не здсь, то гд именно?» Въ Рязани. «Здсь-ли приписанъ, а если не здсь, то гд именно?» Ну, это до насъ не относится. Мы чиновники. «Гд обыкновенно проживаетъ: здсь, а если не здсь, то гд именно?» Зимой здсь, а лтомъ въ Озеркахъ.

— Но вдь жили и на Черной Рчк на дач. Не спутай, Бога ради, не подведи меня.

— Ну, въ Озеркахъ, на Черной Рчк и въ Новой Деревн.

— Нынче въ Колонію подемъ.