Читаем Перелет онлайн бесплатно

— Так что же ты хочешь узнать?

— Всё.

— Это все равно что ничего. А что ты знаешь об этом?

— Увы, ничего.

— А ведь это почти что всё. Ну что ж, спрашивай!

В комнате отца множество реликвий, напоминающих о его тридцатилетней педагогической деятельности: учебники, словари, небольшие ящички с картотекой — бывало, мы целыми неделями жили на одних пирожных, пока отец заполнял карточками очередной нужный ему ящичек — групповые фотографии, напоминающие о выпускных экзаменах, памятные подарки… Не знаю, слышали ли ученики о его военном прошлом, об участии в Сопротивлении, даже не знаю, вызывал ли он у них интерес. О себе он рассказывать не любил даже своим близким. Нас, детей, он учил заглядывать в суть проблем, но при этом сам старался не оказывать влияния на формирование нашего мнения. Отец никогда не пытался «передать по наследству» свои обиды. Мне сейчас столько же, сколько было ему, когда я появился на свет. И вот теперь я прошу его помочь мне разобраться в ходе исторического процесса, понять мир, в который я «попал» в 1941 году.

Все мы наследуем недостатки своих отцов. У моего поколения были и воспитатели, и учителя, и комсомольские секретари, и начальники, и закадычные друзья, и советчики, причем как хорошие, так и дурные, а вот судьбы отцов были как бы скрыты от нас.

— Как ты стал профессиональным военным? Как попал в Людовику?[1]

ОТЕЦ РАССКАЗАЛ: — Когда в 1929 году в Дебрецене я сдал экзамены на аттестат зрелости, я не подозревал, что уже в октябре того же года проснусь в стенах Людовики. Вообще-то я собирался стать инженером, поступать в Будапештский Политехнический университет.[2] Как ты знаешь, твой дед Гергей Тот был сыном состоятельного крестьянина из-под Дебрецена, получившим высшее образование. Выбрал он сулившую в те времена самые радужные перспективы карьеру инженера-путейца. Меня тоже привлекала эта профессия, хотя отца своего я помнил плохо: он умер, когда мне исполнилось три года. Фамилия же, под которой ты сейчас публикуешься, принадлежит брату твоей бабки , который усыновил меня, когда я остался сиротой. Из Политехнического университета вскоре пришло извещение о том, что меня приняли. Мы с твоей бабушкой сели обдумать это дело и быстро подсчитали: из той маленькой пенсии, которую она получала от МАВ[3] за умершего мужа, вряд ли можно было что-нибудь выкроить для оплаты моей учебы в Пеште.[4] На отчима я тоже не мог рассчитывать — он был мелким почтовым служащим, получавшим весьма скромное жалованье. Вот тогда-то мне и посоветовали подать заявление в офицерское училище, там обучение было бесплатным. После его окончания я мог поступить в университет: в то время, в армии молодых офицеров, желающих продолжать учебу, откомандировывали в университеты, чтобы готовить из них военных инженеров. Имея же диплом инженера, я потом мог и уйти из армии.

Так все и вышло. На втором курсе я перешел в Военно-техническое училище имени Яноша Бойаи, располагавшееся в Хювёшвельде, на специальность инженера-связиста. Таким образом, в Людовике я, к счастью, проучился всего один год. Там мы занимались метанием деревянных гранат, штыковым боем, а в училище изучали телефонные аппараты, радиопередатчики, телеграфные аппараты, азбуку Морзе. (Между прочим, совсем недавно я от своего бывшего однокурсника узнал, что диплом нашего училища теперь приравнивается к диплому инженера.)

— А как ты очутился в Генеральном штабе?

— После производства в лейтенанты меня направили в Дебреценский батальон связи, о чем я и мечтал. Вначале некоторое время я служил там командиром взвода, потом — командиром роты. Вскоре в штабе батальона узнали, что я хорошо формулирую свои мысли, аккуратно веду записи, содержу в порядке дела, и меня назначили офицером-адъютантом при командире батальона. Через четыре года действительной службы, когда у меня вновь появилась возможность поступить в Политехнический университет, вдруг пришло извещение, в котором мне предписывалось прибыть в Будапешт для сдачи вступительных экзаменов в Академию генерального штаба. Тогда мне было двадцать шесть лет, и такая возможность, разумеется, льстила моему самолюбию.

— Об этой академии после войны рассказывали разное.

— Не вдаваясь в подробности, замечу — это было элитарное учебное заведение. Взгляды наших преподавателей отличались большой пестротой, но все они были в высшей степени интеллигентные, высокообразованные люди, имеющие огромный опыт; специалистов такого уровня, разумеется, не было ни в Людовике, ни в батальоне связи, где я проходил службу. Нам читали известные юристы-либералы и демократически настроенные лекторы-интеллектуалы; преподаватели-офицеры придерживались, конечно, более консервативных взглядов, но и их нельзя было назвать глупцами.

Помню, к примеру, лекции военного историка Золтана Хеденьи, который в 1938 году, то есть во время первого Венского арбитража (раздел Чехословакии), говорил нам об историческом праве чехов и словаков на независимое существование. В то же время я заметил, что в ячейки нилашистов[5] вступают самые ординарные, наименее талантливые, серые людишки-карьеристы, которые, не имея человеческих и профессиональных достоинств, пытаются за счет своего узколобого ура-патриотизма опередить остальных. Это явление вызывало и обратный эффект: чем образованнее был человек — слушатель или преподаватель, — чем более широким кругозором он обладал, тем дальше он старался держаться от «эпохальных» идей нилашизма.

Я тоже старался не заразиться этими идеями. Разумеется, это не означало, что в душе я был коммунистом или симпатизировал коммунистам, ведь о социализме я тогда знал лишь то, что слышал от преподавателей академии. Прямо скажем, маловато. Правда, я обладал повышенной чувствительностью в отношении нерешенных социальных проблем нашего общества, ведь я хорошо помнил батраков Халаптаньи, голытьбу Вамошперчи, нищету крестьян-бедняков, ходивших на поденщину, видел их полное бесправие. Этого было вполне достаточно, чтобы в академии за мной закрепилась репутация «левого экстремиста», что в переводе на современный политический лексикон означало «левизну», характерную для правых социал-демократов.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что в хортистской Академии генерального штаба воспитывали социал-демократов?

— Конечно, нет. Но не забывай: эту же академию на год раньше меня закончили четыре замечательных человека: Дёрдь Палфи, Лайош Шойом, Кальман Реваи и Иштван Белезнаи. Причем Белезнаи был связистом и тоже учился в Хювёшвельдском военно-техническом училище на курс старше меня. Этих людей вскоре после освобождения произвели в генералы, они сыграли важную роль в создании венгерской Народной армии.

Разумеется, не такие люди определяли лицо академии. Я мог бы привести множество примеров самого противоположного свойства, в академии учились и подлецы-двурушники, эгоисты, думающие только о своем благополучии, занимающиеся самоубаюкиванием, духовно нищие люди. Но о них не стоит говорить…

— Бывал ли ты на фронте?

— Два раза. В 1941 году я служил в штабе 2-й ньиредьхазской кавалерийской бригады: на третью неделю после объявления Венгрией войны Советскому Союзу эта кавалерийская часть перешла через Татарский перевал, то есть вступила на советскую территорию.

— Какие чувства тогда владели тобой?

— Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо разъяснить общую военную и политическую ситуацию тех лет. Положение на международной арене в те годы определяли следующие факторы. По второму Венскому арбитражу Гитлер передал Венгрии часть Трансильвании. Наша страна смогла присоединить эти земли без военных действий. Остальная часть Румынии в то время практически уже была оккупирована немцами. Правда, тогда это было сформулировано так: «немецкие учебные дивизии прошли через территорию Венгрии в Румынию к местам своего постоянного размещения». Собственно говоря, основной задачей этих «учебных дивизий» была подготовка румынской армии к нападению на Советский Союз: во время войны с СССР румыны находились на южном фланге фронта, протянувшегося от Балтики до Черного моря. Генерал Антонеску[6] и его правительство стали марионетками фашистской Германии. В канун пасхи 1941 года Гитлер напал на Югославию и создал у нашей южной границы «независимое» государство — Хорватию. Нашел он и подходящего исполнителя на роль правителя этой страны — Анте Павелича…

ОТЕЦ ПРОДОЛЖАЕТ РАССКАЗ: — Командиром бригады, в которой я служил, был генерал-майор Ваттаи. По-моему, человек он был недалекий, не пытавшийся заглянуть в суть происходящего. Во всей кампании, как это позднее выяснилось, он видел лишь возможность снискать себе лавры полководца. Уж если кто и мечтал о «дожде орденов», как когда-то сказал Вильгельм II, так это наш Ваттаи. Я еще не раз вернусь к этому человеку, поэтому хорошенько запомни его имя…

— Извини, но, прежде чем ты продолжишь свой рассказ, позволь мне зачитать отрывок из работы известного историка Гезы Переша, который любезно прислал мне свою рукопись для ознакомления…

ИЗ РАБОТЫ ГЕЗЫ ПЕРЕША: «В жизни офицерства политика занимала необычное место. В силе оставался пресловутый concensus:[7] несправедливость, допущенная в Трианоне,[8] должна быть исправлена. Вне всякого сомнения, образ мышления офицерства носил правый, консервативный характер. Это было следствием формирования в те годы в Венгрии националистических взглядов, а не какого-то целенаправленного воспитательного процесса. Когда же в училище или академии пытались организовать такого рода «подготовку», мы относились к ней с нескрываемым пренебрежением, откровенно скучая на лекциях. Я что-то не припомню, чтобы мы хоть раз «воодушевились» на них, и неудивительно: вместо конкретного анализа проблем на нас обрушивался поток трескучих фраз и общеизвестных истин. Таким образом, политически мы были совершенно безграмотны, однако постепенно нас охватывало смятение: сквозь розоватую пелену красивых фраз все отчетливее проступала зловещая кровавая действительность. Зная условия, в которых у себя дома жили наши солдаты, мы волей-неволей вынуждены были констатировать: гораздо более важной по сравнению с ревизией Трианонского мира была проблема решения социальных задач внутри нашего общества. А вскоре мы убедились, что, стремясь к ревизии, оказались втянутыми в такую страшную и несправедливую войну, которая грозила полным уничтожением нации. После известного обращения регента[9] к стране и перехода власти в руки нилашистов мы совершенно отчетливо увидели, что Венгрия стоит на грани катастрофы, однако превратно понимаемые нормы офицерской этики и дух кастовости мешали нам встать на путь активных действий».

— Это всё?

— Да, всё.

— Мне трудно объяснить тебе причины ревизии, потому что ты вырос совсем в ином мире, как и большинство твоих читателей. Но давай все-таки попробуем в ней разобраться. Окончание первой мировой войны ознаменовалось распадом австро-венгерской монархии. Мирные договоры были подписаны, как известно, под Парижем, в Версале. Разумеется, победители продиктовали побежденным условия. Об этом можно довольно много прочитать, на эту тему написано немало книг. Мирный договор с Венгрией был подписан в замке Трианон, он носил беспрецедентный характер: треть венгров оказалась за пределами своей родины. Я считаю, что это было сделано не только из желания наказать нас за «грехи» (в частности, за Венгерскую советскую республику), но и для того, чтобы возникшие на развалинах Австро-Венгрии так называемые государства-«наследники» получили бы удобные границы — выход к Дунаю или к железнодорожным линиям, проходящим вдоль границ (Ипойшаг — Кошице — Шаторальуйхей — Чоп, Кирайхаза — Орадеа — Арад). Понятно, что эти решения вызвали возмущение в Венгрии. И даже отчаяние. Не было ни одной семьи, которую бы они не затронули. Оказали они влияние и на экономику страны — именно с той поры мы стали считаться страной с незначительными запасами полезных ископаемых; перерезанной оказалась сеть железных и шоссейных дорог. Впервые с попытками продиктовать будущие трианонские границы республика, родившаяся в результате «революции хризантем,[10] столкнулась в марте 1919 года, когда был предъявлен ультиматум Викса. На волне всеобщего возмущения этим шантажом буржуазная республика сменилась Венгерской советской республикой.

После разгрома Венгерской советской республики «раздел» способствовал утверждению Хорти в качестве правителя страны. «Сегедская теория» предполагала раздуть костер реваншистских настроений, направленных на пересмотр Трианонского мирного договора. Хорти удалось превратить эти настроения в «величайшую идею, формирующую историю венгерской нации». И «идея» эта действительно оказывала огромное влияние на страну. Но очень быстро она трансформировалась в самый настоящий шовинизм, попытки представить венгерскую нацию высшей расой и раздуть ненависть к окружающим нас народам.

Разумеется, целенаправленной пропагандой и воспитанием подрастающего поколения подобное возмущение Трианоном можно было поддерживать на нужном уровне. Точнее говоря, сделать образом мышления нации. Что касается лично меня, могу сказать: никогда, ни в подростковом, ни в юношеском возрасте, эта «идея» не оказала на меня существенного влияния; не волновали меня и не учитывающие исторические реальности лозунги-вопли: «Нет! Нет! Никогда! Урезанная Венгрия не может быть страной, вся Венгрия — это рай земной!» Это было стремлением во что бы то ни стало восстановить «исторические границы Венгрии». Могу сказать, что в те годы я считал так: справедливый, учитывающий интересы соседних стран и народов, проведенный по этнографическому принципу пересмотр Трианонского мира способствовал бы установлению равноправных и дружественных отношений с нашими соседями. Эти мои представления, разумеется, не имели даже самого отдаленного сходства с тем, что было сделано Гитлером, который по второму Венскому арбитражу бросил нам подачку — «кусок» Трансильвании.