Читаем Переговоры (ЛП) онлайн бесплатно

========== 1. ==========

Он тянет наручники, проверяя их на прочность. Они прицеплены к столешнице и удерживают его здесь. Он знает, что никуда не уйдет; но это его не останавливает. Он тянет и тянет, чувствуя, как холодный металл вгрызается в его плоть. Все глубже и глубже с каждым движением, сдирая кожу с мышц. Горячие капли крови падают на гладкую поверхность стола, принося с собой знакомый запах железа.

Эти наручники совсем непохожи на те, что хранятся у него дома — из мягкой кожи, податливо изгибающейся плавными линиями. Те бы врезались в его запястья, удерживая на месте, и он мог бы извиваться в них, не боясь получить ничего, кроме царапин. Он бы посмотрел на то, как он корчится, наблюдая с хищной ухмылкой и блеском в глазах, видном в бледном свете луны.

Господи, он хочет домой.

Домой, обратно в хижину в лесу, к их двум собакам и соседской девочке, которая иногда забегала к ним, чтобы принести свежеиспеченные сладости. Она бы чувствовала себя одиноко, когда родителей не было дома, и он бы никогда не прогонял ее, потому что иногда, когда ему приходилось уезжать в командировки, он чувствовал себя так же. Домой, где он мог дышать свежим, чистым воздухом и сидеть на крыше, и считать звезды, которые из-за смога не удавалось разглядеть на небе Корусанта. Домой, к их слишком маленькому душу и кровати, которая скрипела, если двигаться на ней неправильно. Даже та комната — та, в которую он не должен был заходить, но в которую все равно иногда прокрадывался, — где он мог смотреть, как он работает — как детали его разработок складывались вместе. Где запачканные кровью руки расчесывали бы его волосы и он шептал бы ему ласковые, успокаивающие слова, когда всего становилось слишком много.

Сейчас бы он сам согласился на это: на бетонную комнату с голыми стенами белого цвета — слишком пустого и жестокого даже для холодного оттенка; на флуоресцентный свет, жалящий его глаза, и бесконечную пульсацию в висках, и уязвимость его горла.

Наручники позволят ему дотянуться так далеко, только если произойдет чудо, и он почти рад этому. Он почти рад, потому что дотянуться и ощутить пустоту там, где должен быть его ошейник, — значит сделать все реальным. Они забрали его, он знает; он, застыв, наблюдал, как мужчина в перчатках положил его в пакет для улик и унес. И все же признать его исчезновение станет признанием того, что это — все это — нечто куда большее, чем просто ночной кошмар. Если он не признается, он сможет и дальше продолжать притворяться, что все это не по-настоящему и что в любой момент он разбудит его. Он может подождать. Он может быть терпеливым. Это всего лишь вопрос времени.

Мир вне поля его зрения расплывается, исчезая и появляясь в произвольном порядке. Он не помнит, когда ел в последний раз. На столе стоит вода в стакане, с которого на столешницу стекают капельки конденсата и к которому он не притрагивался с того момента, как ее сюда принесли. Каждые пару часов кто-то приходит и предлагает ему сходить в туалет, но в последние несколько раз ему не нужно было никуда ходить. Невозможно что-то из себя исторгнуть, если внутрь ничего не попадает. Кровь утекает, замечает он рассеянно, наблюдая за тем, как красная жидкость растекается небольшой лужицей воды вокруг чашки, явно не помогая ситуации.

Он дремлет, теряя сознание и возвращаясь в него, едва улавливая, как кто-то открывает дверь, чтобы его проверить. Затуманенный разум отрешенно фиксирует громкие слова, ощущение расстегивающихся наручников, острое прикосновение вонзающейся в руку иглы. Все так далеко, будто он наблюдает за происходящим через замерзшее стекло. Неясные тени и искаженные слова. Он дремлет.

— …ект… Ск…ер? — кто-то зовет его. — Детек… Ск…окер? …ы …слыш… меня? Детектив Скайуокер?

Мир обретает четкость вместе с чьим-то прикосновением к его руке. Это не он, он знает, даже когда туман почти рассеивается. Его руки сухие и чуть шершавые от грубых страниц и тяжелой работы. Эти же — мягкие, ухоженные. Длинные ногти царапают его кожу, и он резко отдергивает руку, насколько позволяют наручники. Боль не так сильна, как была до того, как он потерял сознание; кто-то перевязал его запястья, пока он был в отключке.

Перед ним в кресле сидит женщина. Она знакома ему, как и все прочие люди, которых он до сих пор встречал, но усилие, с которым ему приходится выуживать их имена из долго не используемых уголков разума, того не стоит. Не тогда, когда он мог бы использовать эту энергию для того, чтобы понять, как добраться до дома. Но все-таки он не может избегать их, раз уж одна из них сидит прямо напротив.

— Детектив Скайуокер? — снова спрашивает она нежно и мягко, из-за чего он едва не скрипит зубами. — Вы снова с нами, Энакин?

Он узнает ее по глазам. Они голубые — темнее, чем его, — и в них плещется сострадание, но только на поверхности. Он видит, как за этим взглядом крутятся шестеренки в ее голове, пока она пытается разгадать его. Пытается собрать его в единое целое, будто он — кусочек мозаики с пустыми сторонами и без уголков, и если вдруг ей удастся найти шаблон, то, может, получится и увидеть, чем он стал.

— Доктор Че, — рычит Энакин. От долгого молчания голос надламывается при произношении.

Вокара Че — главный психотерапевт департамента и бесконечная заноза в заднице Энакина. В прошлом он провел кучу времени в ее кабинете. Работа полиции нелегка даже для самых опытных офицеров. Особенно для тех, чьих матерей убили во время неудачного ограбления, а они сами были слишком малы, чтобы что-то сделать.

Че улыбается так, как обычно улыбаются раненому животному, а не взрослому мужчине, но Энакин полагает, что именно таким его сейчас и видят — одичавшим, раненым, обезумевшим. Они вытащили его от первого офицера, чтобы привезти на место происшествия и соскрести кровь из-под ногтей. Мысль о том, намереваются ли они его отпустить, куда-то ускользает.

— Вы помните меня, — подтверждает Че, — это хорошо. Кое-кто сказал, что вы их не узнали. Я беспокоилась, что мы, возможно, столкнулись с некоторой потерей памяти.

Энакин хмыкает, резкий звук проходится по сухому горлу. Он все еще не тянется к воде.

— Я помню. Просто не хотел с ними говорить.

— Почему нет? Вас не было больше года, Энакин. Я бы предположила, что вы пожелали бы поговорить со своими друзьями.

Ответ застревает в груди — хриплые, отчаянные слова.

— Я хочу домой.

В ее взгляде жалость, но ее хватка тверда, когда она протягивает руку и берет его ладони в свои. Он пытается отпрянуть, но она не позволяет.

— Детектив Скайуокер, — умоляет она, и Энакин хотел бы, чтобы она прекратила называть его так. Он не был «детективом Скайуокером» уже очень давно. — Вы дома.

В каком-то смысле она права. Это место, эта работа, эти люди — они когда-то были его домом. Но все-таки не теперь. Он больше не детектив Скайуокер. Он Энакин, Эни, Дорогуша.

Теперь все чужое, и ему это не нравится. Это смущает. Слишком сильно. Ощущение такое, будто два человека борются за контроль в его голове; две совершенно разных жизни пытаются слиться в его памяти.

С его губ слетает стон, но Вокара по-прежнему не отпускает его.

— Детектив Скайуокер, мне нужно, чтобы вы говорили со мной. — Когда он не отвечает, она пробует снова: — Мне нужно, чтобы вы поговорили со мной о человеке, который держал вас в плену, — настаивает она. — Мне нужно, чтобы вы рассказали мне про Оби-Вана Кеноби.

========== 2. ==========

Год назад

Когда телефон звонит, Энакин берет трубку. Он вздрагивает в кровати, уже потянувшись за чистыми брюками, к моменту, когда отвечает на звонок. В любое другое время года он бы ничего не стал делать. Звонок бы оборвался, и этот кто-то позвонил бы какому-нибудь другому бедному придурку. У него, в конце концов, выходной. Но все-таки не сегодня. Не сейчас. Он сбрасывал этот звонок с тех пор, как погода изменилась, с первых морозов. Он наблюдал, как соседи украшают дома к Рождеству, слушал праздничные передачи по радио и, затаив дыхание, ждал неизбежного звонка.

Он звонит и сейчас, пока Энакин пробирается на кухню за чашкой — или даже тремя — кофе, натягивая футболку, которая не так отвратительно пахнет, и перешагивая через свернувшегося на коврике Трипио. За окном еще даже не рассвет; он проклял бы любого, кто не был дома и мог заметить, что в такой час вытащило Энакина из постели, кроме местных папарацци, которые вряд ли бы задели его — после заснятой ими целой ночи пьяных развлечений высшего класса Корусанта. Меньше камер и меньше вопросов — больше возможностей сделать свою работу.

— Я буду минут через двадцать, Квин, — говорит он в трубку, прежде чем закончить разговор.

Приятный запах кофе заполняет кухню, помогая сбросить томительную пелену сна. Энакин хватает пакет с собачьим кормом с подставки в кабинете, насыпает в чашку и свистит, подзывая Трипио.

Дворняжка появляется в кухне, но не ест, когда Энакин ставит миску у своих ног. Вместо этого — глядит на него с таким возмущенным выражением на морде, какое только может быть у собаки. Завтрак? В такую рань? — говорит этот взгляд, и Энакин отчаянно стонет. Когда он пришел в приют в поисках щенка, он хотел что-то простое и устрашающее на вид. Собаку настоящего мужика, как сказали бы его друзья. Но ушел он с Трипио, золотистой невротичной собачонкой неопределенной породы. Это жалкое создание уже находилось одной ногой в могиле и стоило слишком дорого для среднестатистического хозяина, и Энакин не смог сказать «нет».

— Ну давай же, Трипио, — умоляет он. — Только один раз. Завтра мы вернемся к расписанию, обещаю.

Трипио, не впечатленный его несчастьем, бросив последний презрительный взгляд на миску, полную лакомых кусочков, скрывается в спальне.

— Ладно, — вздыхает Энакин, ставя миску обратно на стойку. — Сделаем по-плохому.

Последние капли выливаются в кофейник к моменту, как Энакин, зажав кусок тоста в зубах, находит чистую термокружку. Он выливает в нее кофе и отставляет на стойку, чтобы надеть зимнее пальто. Бросив последний взгляд на спальню, в которой исчез Трипио, он собирает вещи и выбегает в коридор.

Далеко уйти не удается, он останавливается сразу же, как вышел из дома. В здании узкие коридоры, в них всегда сквозняк, а входная дверь всегда замерзает зимой, но это все, что Энакин может себе позволить на зарплату копа. Прямо напротив — другая квартира, и он слегка стучит в дверь. Когда первая попытка оказывается безуспешной, он стучит снова.

Что-то падает внутри квартиры, это сопровождается витиеватой руганью, и спустя мгновение дверь открывается, являя раздраженное лицо владельца. Оби-Ван Кеноби — тридцатишестилетний профессор Корусантсткого Университета. Он на пару сантиметров ниже Энакина. У него голубые глаза, золотисто-каштановые волосы и аккуратно подстриженная борода. Он хорошо сложен для человека, который целыми днями сидит за кафедрой, а за его голос любой радиоведущий пошел бы на убийство.

Обычно Кеноби выглядит как влажная мечта любого, у кого есть глаза. Но сегодня он выглядит как Уотто — старый кот его матери, которого она подобрала, когда Энакин был ребенком. Пижама Кеноби помята, волосы взъерошены, а круги под глазами становятся отчетливее, когда он щурится от света флуоресцентных ламп в коридоре. От него исходит легкий запах табака. Энакин не знал, что он курит.

— Господи, Кеноби,— хмыкает Энакин, чувствуя, как внутри становится тепло от такого вида обычно безупречно выглядящего человека. — Смотришься дерьмово. Чем ты занимался прошлой ночью? Участвовал в гладиаторских боях?

Тот фыркает и закатывает глаза.

— Горячо. Я принимал выпускные экзамены.

Энакин сочувственно кивает. Он видел несколько работ студентов Кеноби в те редкие моменты, когда покупал ему выпить в ответ на небольшие услуги. Даже на взгляд Энакина, некоторые тексты были отвратительны.

— Чем могу служить вам этим утром, детектив?

— О! — восклицает Энакин. А он и забыл, что пришел сюда не просто так. — Точно. Я хотел спросить, не сможешь ли ты покормить Трипио сегодня? И выгулять его до того, как уйдешь на пары? У нас тут преступление, меня вызвали, при том что у меня выходной, а ты знаешь, как он относится к расписанию, так что он не стал есть так рано и…

Он чувствует на локте руку, прерывающую его бормотание. Кеноби редко прикасается к нему, хотя они знакомы уже многие годы, так что его хватка — довольно эффективный способ заткнуть Энакина. Кеноби улыбается — тепло, если не устало.

— Конечно, я не против, Энакин.

Сердце Энакина бьется предательски быстро от этого выражения, и он пялится немного слишком долго, прежде чем потянуться за связкой ключей свободной рукой, той, в которой не держит кофе.

— Ладно. Хорошо. Спасибо. Да. Я тогда, наверное, должен дать тебе ключи, чтобы ты смог открыть дверь, когда…

Он перебирает ключи, раздражаясь все сильнее оттого, что никак не найдет запасной ключ от входной двери. Господи, почему хотя бы раз он не может нормально поговорить с этим мужчиной?

Он чувствует легкое давление на локоть, снова замолкая, между тем в выражении лица Кеноби появляется мягкое раздражение.

— У меня есть запасной ключ, помнишь? Ты сказал мне оставить его у себя, когда я в последний раз кормил Трипио.

О. Точно. Именно это он и сделал.

— Ох, — снова говорит Энакин. — Ладно. Ну тогда спасибо, Оби-Ван.

— Нет проблем, — отвечает тот. — Удачного дня на работе, детектив.

Кеноби возвращается к себе, закрывая дверь и оставляя стремительно краснеющего Энакина в коридоре. Скайуокеру требуется целая минута, чтобы заставить мозги снова работать, и позже, когда он бежит к лифту, теплое прикосновение Оби-Вана все еще горит на его коже.

Едва начинает светать, когда Энакин добирается до своего напарника Квинлана Воса, постоянно отсылая ему смс. Уже полно полицейских машин, и желтая лента, ограждающая место преступления, светится от их мигающих огней. «Добро пожаловать в Корусантскую церковь Христа!» — гласит знак на въезде на парковку. Уже собралось несколько зевак и скандальных старушек, в такую рань отправившихся вести наблюдение, но Энакин не обращает на них внимания, проскальзывая под ограждением, чтобы встретить ожидающего его Квина.

— Это точно он? — спрашивает Энакин, опуская официальное приветствие и переходя сразу к делу.

— О да, — вздыхает Квин. — Это определенно он.

Их дыхание вырывается в морозный утренний воздух облачками пара, пока они проходят мимо нескольких судебных экспертов к зданию, в котором и находится место преступления. Энакин шагает, засунув руки в карманы пальто, запоздало жалея, что в спешке забыл перчатки.

— Двенадцать месяцев в году, а он решил устроить эту херню перед Рождеством, — ворчит Квин.