Читаем Перед праздником онлайн бесплатно

— Ну, пойдем, прошу тебя, — тихо сказала Надя.

Она беспокойно оглянулась на Нину, игравшую в углу с куклой. Но девочка не слышала.

Татьяна отложила в сторону штанишки сына, на которые накладывала заплатки, и устало сказала:

— Оставь ты меня в покое. До балов ли мне, подумай сама! Еще надо белье выгладить: на прошлой неделе постирала, а выгладить времени нет и...

Но Надя не дала ей закончить:

— Выгладить можно завтра. Весь день свободен. Да и вообще если бы отдала в прачечную или наняла, тоже ничего бы не случилось.

— Да знаешь, двое детей, деньги надо беречь.

— Но, но! — резко перебила Надя. — Не жалуйся, а то за фальшивой слезой бог сиротскую не чует. Бывает хуже. Ты же молодая, а уже отказалась от всего. Кому это нужно? Идем. Второй такой случай не представится. Если бы брата срочно не вызвали в часть, разве он уступил бы мне билеты.

— Ну, на кого я оставлю ребят и что я надену? Нет, нет, не зови меня. — Татьяна чувствовала: еще минута, и она согласится — и искала убедительную причину.

— Ребят оставим на тетю Нюру, я сейчас ее попрошу.

— И не думай, — сказала Татьяна, но Надя уже выскользнула из комнаты.

Через минуту она вернулась с соседкой Татьяны, вдовой паровозного машиниста, тетей Нюрой, как ее просто называли.

— Вот видишь, — говорила Надя, — тетя Нюра согласна посмотреть за ребятами.

— Да иди ты! — сказала тетя Нюра Татьяне. — Что же теперь — пропадай вся жизнь? Молодая женщина!..

Нина осторожно положила куклу, подошла и удивленно посмотрела на тетю Нюру, а та уже по-деловому говорила:

— Парня чем накормить, придет из школы? Уроки сегодня может не готовить?..

Надя озабоченно осматривала платья Татьяны и ворчала:

— Надеть ей нечего! Такие хорошие платья, только надо переделать, теперь шьют иначе.

Наконец она остановилась на черном, очень скромном и сказала:

— В этом пойдешь, только надо его оживить чем-то. Слушай! А если сюда цветок? У меня есть ландыш, очень изящно сделанный. Ну-ка, я сбегаю к себе.

Многоэтажное здание Дома офицеров было ярко освещено. У подъезда толпились безбилетники, с завистью смотревшие на тех, кто несколько торжественно входил в большую дубовую дверь. В прохладном громадном вестибюле четыре аккордеониста встречали гостей знакомым вальсом. По широкой, покрытой ковром лестнице поднимались пары. Сияли пуговицы парадных мундиров, ордена, до блеска начищенные пряжки ремней.

Татьяна и Надя вошли в зал и стали недалеко от дверей, с восхищением и трепетом осматриваясь по сторонам. В зал вошла группа морских летчиков. Рослые, крепкие, веселые.

Майор, с коротко подстриженными волосами и большим шрамом под глазом, который не портил лицо, а придавал ему мальчишескую задорность, подошел к Татьяне и пригласил танцевать. Он сиял здоровьем, добродушием и любопытством к жизни, как будто каждую минуту она должна открыть ему что-то новое, необычайно интересное. Вальсируя, майор пел:

Дальше он слов не знал и все время повторял одно и то же. А Татьяна путала такт, смущалась и чувствовала себя виноватой. Ей казалось, что, приглашая, майор не заметил ее скромного платья, босоножек... У нее кружилась голова от яркого света, музыки, волнения и воспоминаний. Оркестр кончил играть. Майор спросил:

— Вы здесь одна?

— Почему одна? — поспешно ответила Татьяна. — С подругой.

— Я не о том... — протянул он. — Пойдемте посмотрим, что в других залах. Кстати, вашей подруги тоже нет.

Они посмотрели туда, где оставили Надю. Татьяна растерянно молчала, а майор вел ее к выходу и вдруг остановился под ярким светом люстры.

— Нам, наверно, лучше познакомиться. — И, не дождавшись, пока Татьяна подаст ему руку, он первый протянул свою и сказал: — Я Павел, а фамилия — Фролов. Точнее, майор Павел Фролов. А вы?

— Татьяна Казакова, — смутившись, сказала она, чувствуя, что на них с любопытством смотрят.

— Ну, блестяще! Я так и знал, что вы Татьяна. Это — мое любимое имя.

Пройдя по залам, Фролов и Татьяна снова вернулись к танцам. Татьяну не покидало ощущение, что она давным-давно знакома с этим человеком. В нем была какая-то притягивающая сила, крепкая, настоящая и ласковая. Хорошо было чувствовать сильные, поддерживающие руки, скользить в танце, чуть прикасаясь к полу. Давно она не испытывала ощущения такой легкости, как сейчас.

Отдыхая, они стояли у окна. Фролов, задумавшись, молчал, а Татьяна с грустью смотрела на веселых, нарядных женщин. В зале все было белое: потолок, стены, колонны. Начищенный паркет отражал свет хрустальных люстр. От обилия света молодые, разгоряченные лица казались еще моложе, оживленней. Танцевали пехотинцы, моряки, летчики... Мелькали лица девушек, старавшихся сохранить серьезное, безразличное выражение. От этого они казались чуть надменными, а в глазах их светилось счастье. Скрипки в оркестре пели о любви, о хороших человеческих чувствах, без которых немыслима жизнь. Было радостно и хорошо.

Подошли Надя и приятель Фролова, совсем еще молодой человек с красивым, выразительным лицом, но седыми волосами. На синем сукне его кителя блестела Золотая звезда.

— Майор Сахаров, — представился он Татьяне и, обращаясь к Фролову, сказал: — Есть предложение на полчаса пойти в ресторан. Наши дамы устали, здесь жарко, хочется пить...

В ресторане для них уже был приготовлен стол, видно, кто-то побеспокоился об этом заранее. Подошли еще летчики, с которыми Татьяна видела Фролова в начале бала. Фролов сидел рядом с Татьяной, радостно возбужденный. Рассказывал о недавно пережитом веселом приключении, но никто его не слушал, да и сам он плохо следил за нитью своего рассказа. Говорил он только потому, что хотелось говорить.

Разлили шампанское, и Сахаров поздравил всех с наступающим праздником.

Когда Татьяна поднесла бокал к губам, перед ней на мгновение встали ласковые глаза мужа. Она поставила бокал.

— Что с вами? — удивился Фролов.

— Я не пью. Я никогда не пью.

— Ну, блестяще! Из нас тоже никто не пьет. Но один глоток в честь праздника... От этого еще никто не умирал. — И он пристально посмотрел в ставшие вдруг грустными глаза Татьяны.

Снова пошли в зал. И пока оркестр не сыграл прощальный вальс, они были вместе, не пропуская ни одного танца.

Бал окончился. Уставшие, но довольные пары устремились в гардероб.

— Ты, конечно, с нами домой не поедешь? — догоняя Фролова, спросил Сахаров.

— Что ты! — поспешно ответил тот. — Я должен проводить.

— Еще бы! — понизив голос, сказал Сахаров. — Такие глаза встречаются раз в жизни.

Татьяна и Фролов шли мимо парка. Сквозь деревья вспыхивал и угасал свет неоновой рекламы. Деревья казались громадными, незнакомыми. Высоко в темное небо поднимался шпиль собора. Было тепло. Из парка веяло запахом поздних осенних цветов. Фролов держал Татьяну под руку и вполголоса пел, наслаждаясь хорошим вечером, близостью женщины. Татьяна незаметно наблюдала за ним. «Шесть орденов. По планкам трудно вспомнить, какие, но это боевые ордена. Сколько же раз он бывал в боях? В войну ему было не больше двадцати. А сколько раз в мирные дни в бурю и дождь, когда страшно на земле, он был в воздухе?»

Незаметно они вышли к берегу канала. Деревья свешивали над водой неподвижные ветки с осыпающимися листьями. Татьяна и Фролов вошли на горбатый мостик. Облака уплыли, взошла яркая луна. По гладкой маслянистой и тихой воде парами скользили лебеди. Время от времени лебеди опускали головы, что-то разыскивая. Вода тихо плескалась, мелкие круги шли в стороны. Светлое небо поглотило сияние звезд. Над Фроловым и Татьяной горела одинокая зеленая звезда. Залитые лунным светом, сиротливо склонялись поздние цветы. Было очень тихо.

В эту ночь Татьяна не спала, она старалась думать о детях, о погибшем муже, а перед глазами, помимо ее желания, вставал образ Фролова. Некрасивое, обыкновенное его лицо, изуродованное шрамом, почему-то казалось милым и родным. «Видишь, как мне грустно, — мысленно обращалась Татьяне к мужу. — Жизнь идет и идет... В сущности, я уже не такая молодая, мне давно не семнадцать, и я устала от одиночества. Война поглотила юность. Молодость проходит в одиночестве. Дети? Да, мне легче, у меня есть дети. Легче, чем многим другим».

На другой день Татьяна не спешила, как всегда в праздник, переделать все свои домашние дела. Накормив детей завтраком, она выпроводила их гулять на улицу. Потом долго сидела перед зеркалом, втирая в кожу лица подсохший, давно забытый крем. Несколько раз по-иному укладывала волосы, выбирая прическу. Придирчиво осматривала свои немногочисленные платья. Наконец выбрала то, что казалось наряднее. Примеряла его, подшивала, утюжила...

Татьяна не сознавалась себе, что с нетерпением ждет вечера. О встрече с Фроловым они не уславливались, но она не допускала мысли, что они могут не встретиться.

Вечером пришла Надя и, к удивлению Татьяны, очень спокойно отнеслась к предложению пойти на танцы в Дом офицеров.

Надя посмотрела на разгоряченное, помолодевшее лицо подруги, на котором не было и следа обычной холодной сосредоточенности. Потом не выдержала и лукаво спросила:

— А детей с кем оставишь?

Татьяна, не задумываясь и не замечая лукавства Нади, ответила:

— Сами улягутся, ничего страшного не случится. Валерка, — обратилась она к сыну, — ты уложишь Нину?

— Ладно, уложу, — пробурчал Валерка. Он лежал на диване, крепко обняв маленького длинноухого щенка. Щенок тыкался мордой в плечо своего хозяина. А тот гладил его и приговаривал: — Хороший мой, умный мой, любимчик мой! А ты куда уходишь? — неожиданно спросил он мать.

Татьяна на секунду задержала руку на голове: она надевала шляпку — и, не глядя на сына, ответила:

— В театр. — Потом добавила: — Мы с тетей Надей идем.

— Ну иди, только смотри не попади под трамвай, — голосом старшего сказал Валерка. — И знай, если ночью Кутика сбросишь с кровати, все буду делать тебе назло.

В вестибюле Дома офицеров было много народу. Но Татьяна сразу увидела Фролова. Он, не обращая внимания на окружающих, нетерпеливо шагал по диагонали. Не успела Татьяна решить, подойти ли к нему, как Фролов заметил их, поспешно подошел и сказал:

— Я приготовил для вас билеты.

Снова они весь вечер провели вместе.

Но не было уже у них той оживленной веселости, как на балу. Оба притихли, настороженные, словно прислушивались к чему-то им одним известному. Фролов уже не пел, а задумчиво смотрел на Татьяну да изредка говорил о разных пустяках. Не сговариваясь, они избегали друзей Фролова, уходили вдвоем в фойе, гостиные и молчали.

После одиннадцати к ним подошел Сахаров и сказал Фролову:

— Достаточно! Повеселились. — И совсем тихо добавил: — Завтра рано полеты.

— А если я приеду один попозднее?

— Дело твое, как знаешь.

И снова Фролов провожал Татьяну. Она предложила поехать на троллейбусе.

— Нет! — Он отрицательно качнул головой. — Пройдем парками, посмотрим лебедей. Это увидишь только в вашем городе.

— Да, лебеди и голуби — гордость нашего города. Они пережили с нами вместе даже войну.

Свет большого фонаря плавал в воде, точно луна. По черной воде парами бесшумно скользили лебеди. Татьяна напомнила Фролову:

— Идите, вам завтра надо рано, не выспитесь...

— Одно из трех, — невесело ответил он своей любимой поговоркой, не отрывая взгляда от плавающих птиц, — или я не высплюсь, или провожу вас.

Неожиданно в раскрытом окне соседнего дома послышались звуки рояля, и женский голос запел:

«Тоскует», — подумала Татьяна. На секунду перед ее глазами встала бескрайняя снежная равнина. Там, где-то в холодных снегах Заполярья, затерялась могила погибшего мужа. Фролов пристально смотрел на побледневшее лицо Татьяны. Когда умолкла в окне песня, он как бы шутя спросил:

— Что же вы затуманились?

— Просто так, — поспешно ответила Татьяна и, не успея как следует подумать, зачем она это делает, сказала: — Мой муж погиб пять лет назад на севере в геологической экспедиции. С тех пор я одна. Одна! — повторила она и испугалась: «Как же так! Зачем я сказала „одна“? А Валерка и Нина? Надо сказать, что у меня двое детей».

— Откровенность за откровенность, — грустно говорил Фролов. — Я тоже один. Моя жена была дочерью крупного специалиста, я женился на ней, когда учился в Академии, но кончилась моя учеба — и кончилась семейная жизнь. Жена категорически отказалась ездить со мной и покинуть Москву, а теперь она уже с другим. Впрочем, может быть, дело было даже не в Москве...

Долго они еще шли мимо парков и уснувших деревьев. У дверей своего дома Татьяна внимательно посмотрела на задумавшегося Фролова.

— Идите, — сказала она.

Фролов молчал.

— Идите, — повторила Татьяна чуть слышно, чтобы только не молчать. — Вам завтра рано лететь... Это, наверно, очень трудно?

— Вы много придаете этому значения. В сущности, мы делаем обыкновенное дело.

— Даже когда вы на высоте шести — семи тысяч летите со скоростью восьмисот километров в час?

Фролов рассмеялся и ничего не ответил.

Начал моросить дождь. Никому не нужными казались уличные фонари, освещавшие парк, усеянный листьями. Еще вчера листьев на земле не было, за одну ночь парк пожелтел, сникли цветы.

— Какая сегодня хорошая погода! — сказал Фролов.

— Да, хороший вечер, — подтвердила Татьяна, стряхивая капельки дождя с рукава плаща.

И опять они надолго замолчали. Татьяна смотрела на белый ромбик на кителе Фролова, чтобы не думать о том, что само собой думалось, твердила про себя: «Краснознаменная военно-воздушная академия». Фролов тоже, точно вырываясь из какого-то оцепенения, сказал:

— Пойду, до свидания. — Потом быстро вернулся и спросил: — Если у меня на неделе вырвется свободный вечер, где мне вас найти?

— Только не дома, — поспешно ответила Татьяна. — Можно приехать ко мне на работу, но не домой.

Через два дня Фролов позвонил Татьяне на работу. Он что-то невнятно сказал о плохой погоде, о том, что ночные полеты отменены, и попросил разрешения встретить ее сейчас.

— Вы, конечно, голодны? — сразу начал Фролов, как только встретил Татьяну, и не успела она ему ответить, как он уже продолжал: — Ясно, голодны, весь день на работе. Здесь за углом есть кафе, мы прежде всего зайдем туда.

И, не дожидаясь согласия, Фролов направился в сторону кафе. Татьяна покорно пошла за ним, хотя в ней все на секунду замерло. Кафе было на той улице, по которой Валерка ходил в школу. Правда, последний урок заканчивается через час, но если сегодня четыре урока, — значит, он может ее встретить и, конечно, подойдет, спросит, куда она идет с чужим человеком. «Сказать Фролову немедленно, сейчас о том, что у меня двое детей и они меня ждут. Нет, лучше не говорить, это надо было сказать сразу, в первый вечер. Нет! Только не сейчас!»

— Вы очень устали? — спросил Фролов.

— Да, — ответила Татьяна. — Утомительный день, телефонные звонки, разговоры...