Читаем Перед истиной онлайн бесплатно

— Нет, доктор, вы, пожалуйста, останьтесь.

Наконец, после долгих объяснений и уговоров она смилостивилась и пустила меня в палату.

...Затянутая в белоснежный халат женщина. И шапочка, и узкие белые брючки, и такие же тапочки, и даже руки с коротко и ровно остриженными ногтями — все стерильно. Если бы не черное крылышко волос из-под шапочки и глаза синие и влажные, как осенний вечер, она казалась гипсовой. И ее неумолимость была бы понятней. Но она не только отвечала за жизнь смертельно раненного человека, она боролась за нее. Как упорный следователь — за раскрытие тяжкого преступления.

— Ваше присутствие необходимо. А после допроса вы подпишете протокол. Так положено. Он ни подписать не в состоянии, ни говорить.

— И не должен, — поправила она и села у изголовья кровати.

— Наверно... Но ему говорить не придется.

Кровать стояла в центре палаты, в ярком конусе света от большой лампы. Остальное было в темноте. Так на театральной сцене осветитель оставляет героев перед залом одних. В непрочной тишине больницы продолжалось главное действие.

То, что оно было главным, я понял еще днем, когда приезжал впервые. По настороженным взглядам, шепоту за спиной, по той тревожной атмосфере, которой быстро заражается больница в исключительных случаях.

...Мягко, уютно светили лампочки на столиках дежурных сестер. Позвякивали инструменты в процедурной. Доносился чей-то кашель. Запахнувшись в байковый халат, брел в туалет больной. Кто-то тихо, но настойчиво звал няню. У каждого своя боль и надежда. Своя бессонница, свой храпящий сосед. И свое утро. Солнечное или хмурое, но его ждут все, что бы оно ни принесло с собой. Когда болен, утро легче ночи.

Человек в особой палате не ждал утра. Он еще не вошел в новый для него мир процедур, раздачи лекарств, перевязок, передач, безделья. Течение его времени было оборвано выстрелом, и утро было в черном тумане. И несмотря на боль и неподвижность, он в своем прежнем мире, где наряды, задания, патрули, происшествия, — в милицейских буднях. Когда к нему вернулось сознание, он попросил пить. И позвал следователя.

Над кроватью сложная конструкция из никеля, стекла и резиновых трубок. В стеклянных банках прозрачная жидкость. Она сочилась в игле, проникая сквозь нее в желтую, как солома, руку.

Раненый был накрыт простыней до подбородка. Восковое лицо. Голубые веки сжаты ресницами, как скрепками. Сухие, пепельные губы.

Он пошевелил ими. Врач наклонилась, прислушалась.

— Что он сказал? — спросил я.

— Вас позвал.

— Меня? По имени? — удивился я.

— Нет. Только сказал — следователя.

— Вот видите, он заодно со мной, — попробовал я пошутить, разрядить напряженную обстановку.

— Видно, что вы из одного теста, — сказала она.

— Из одного, — подтвердил я, — от рядового до генерала — одним замешены.

...Поздно вечером генерал вызвал меня и сказал;

— Пришел в сознание. Я только что справлялся. Врач — ни в какую. И все же поезжай. Может, уломаешь. Сам знаешь, как нужны его показания. Приметы. Нужны приметы!

— Знаю, товарищ генерал.

— Буду ждать, — сказал он устало, запустив пальцы в густую седину.

Он уже привел в действие милицейский механизм. Оставалось ждать. Генерал умел ждать, не понукая, не дергая. Знал, что его указания исполнят в срок и точно.

Редко кто входил в просторный кабинет со старинной черной мебелью. Ни спешки, ни суеты. Молчал даже телефон. Все откипело утром и не здесь. В райотделе, куда генерал прибыл сразу после тревожного сообщения. Там каждый старался проявить свое оперативное умение, инициативу, исполнительность.

Приносили справки, фотографии, рапорты, архивные документы. Хлопали дверцы машин. Кого-то привозили и проводили по коридорам. В кабинетах шли допросы. Дотошные и безнадежные. И каждое новое донесение казалось точнее прежнего. Всякий раз сигнальной ракетой вспыхивала надежда. И так же быстро гасла.

Генерал не мог не приехать. Стреляли в молодого и, видимо, не слишком опытного парня, которого генерал не только не знал, но и не слышал о нем. Но он был доверен ему, генералу. Родителями, женой, Родиной. Стреляли в младшего боевого товарища. И трудно сказать, чью пулю принял в себя сержант, кого загородил. В генерала тоже стреляли не раз. И он бредил на госпитальных койках. Но прошел свой долгий, нелегкий путь от постового до начальника управления. А парнишка только начал. И очень хотелось генералу, чтобы и сержант прошел весь этот путь, раз уж вступил на него. И еще казалось ему, что там, на операционном столе в Сокольниках, вот-вот оборвется его собственная молодость. И если оборвется, то стоять ему под тремя залпами прощального салюта и казнить себя, что лично не довел до конца, не поймал убийцу.

Он сидел молча, закрыв ладонями глаза, опустив на них большую седую голову. И подчиненные старались не тревожить его зря.

...Стрелка спидометра лежала на правом боку. Снова «Волга» рассекала улицы сиреной. Но теперь ей было легче, чем днем.

Продираясь утром сквозь густое движение со средней скоростью сто километров в час, мы не успели.

Запомнился последний отрезок. Мчались аллеей. Слева и справа улетали назад деревья. И вдруг из-за поворота наперерез машине выехал велосипедист. Счастье, что среагировали оба — водитель машины и он. Велосипедист круто свернул и упал. Машина, обдирая левый бок о кусты, пролетела мимо. Серебряным зонтом сверкнуло задранное, крутящееся колесо велосипеда. И торчал кулак. Успел показать.

Кто-то из нас засмеялся. Водитель навалился на руль, вцепился в него побелевшими пальцами. И не поворачивая головы, сквозь зубы выругал весельчака.

Несмотря на адскую гонку, не успели. Подхватив звуковую волну милицейской машины, ушла «скорая». По парку, разворачиваясь в цепи, шли милиционеры, солдаты, дружинники.

А что мы, собственно говоря, могли застать?

Как гребнем прочесали лес. Никаких следов. Собака прытко вывела на дорогу, а на асфальте повертелась, поскулила и подняла виноватую морду.

Позже позвонили в больницу. Операция подходила к концу. Пуля попала в живот, ударилась о позвоночник и пошла рикошетом вверх, прошивая внутренности. Истратив силы на длинную, страшную дорогу, обессилела. И уперлась в кожу между лопаток. Так и сидела, выпирая тугим синим желваком. Пуля от нагана...

Я сел на белый табурет в ногах, чтобы хорошо видеть лицо раненого.

— Алексей Васильевич, вы меня слышите? — постарался сказать не очень громко, но внятно. Понимал, что каждый звук молотком отдается в его мозгу.

Раненый разлепил веки и снова сомкнул. Так штангисты берут свой последний вес.

— Я буду говорить, а вы молчите. В ответ на мои вопросы, если вам нужно ответить «да», вы лишь открывайте глаза. Если же «нет» или не знаете, что ответить, не открывайте. Держите закрытыми. Я пойму. Вам понятно?

Он чуть приподнял веки.

— Достаточно. Так и будем беседовать, — сказал я и спросил врача: — Так можно, доктор?

— Так лучше.

Я заполнил анкетные данные. Они были известны: Свиридов Алексей Васильевич, где и когда родился, сержант милиции, номер отделения, образование, домашний адрес.

— Об ответственности за дачу заведомо ложных показаний предупрежден, — зачитал я конец анкетной части.

Свиридов приподнял веки.

— Пожалуйста, доктор, распишитесь за свидетеля, что ему объявлено предупреждение.

Я протянул ей бланк, и она, пожав плечами, подписала протокол.

Протокол допроса свидетеля требуется составлять по всей форме. Иначе допрос не получит силу доказательства. Не зачитай я предупреждения, любой юрист может опротестовать это свидетельское показание. Скажет, что вольная запись, а не допрос. А если показание окажется единственным? Объясняй тогда ситуацию. Суду не до эмоций. Ему подавай правильно оформленные доказательства.

Другое предупреждение, тоже положенное по закону и отпечатанное типографским шрифтом на бланке — об ответственности за отказ от дачи показаний, я вычеркнул жирной чертой. В том состоянии, в каком он находился, милиционер Свиридов имел полное право отказаться от допроса.

...Когда он понял, что тяжело ранен и в больнице, его сразу затревожила мысль о преступнике. Поймали или скрылся? Если скрылся, то кто же, кроме него, Свиридова, найдет? И тяжко стало милиционеру от беспомощности.

Он попросил воды. Сестра, неотрывно сидевшая около, провела по сухим губам влажной ваткой. Больше не полагалось — опасно.

Свиридов пошевелил губами. Сестра наклонилась.

— Следователя... Позовите следователя, — еле расслышала она горячий шепот, слова по складам.

Девушка прижала ладонь к его губам, велела молчать. И побежала за врачом. Больной пришел в сознание!

Врач пришла немедленно. Посмотрела ласково и сказала:

— Какой молодец! Прямо герой!

Он зашептал, повторяя просьбу.

— Молчите, Свиридов, — сказала врач. — Какой еще следователь! Вам нельзя говорить, нельзя напрягаться. Лежите смирно, спокойно.

Тогда он попросил:

— Пить.

Она сама приложила мокрую ватку к его губам. Но он сжал их.

Врач удивилась и отняла «питье».

Свиридов опять попросил. Но только ему поднесли, упрямо закрыл рот. Это был своеобразный протест. И она поняла его. В это время я и приехал в больницу во второй раз.

Врач вышла и сказала:

— Ну и скорость! Мы только что звонили вашему начальнику, а вы уже тут как тут.

И сообщила о поведении раненого, о протесте.

Стоило ли говорить громкие слова о присяге? И у них, у врачей, есть своя присяга. И они верны ей без громких слов.

— Я знаю, вы делаете все, чтобы раненый выжил, — сказал я. — Но и он тревожится не о себе. Его мучает, что убийца на свободе. Что он упустил его. С оружием. И кто поручится, что не к вам, так в другую больницу не доставят еще одного раненого? Если не сразу в морг.

— А если ему станет хуже? — Она думала только о конкретном человеке, борьбу за жизнь которого поручили ей.

— Я, конечно, не медик, но уверен, что для него молчание в данной ситуации хуже некуда.

— Я не страхуюсь, — сказала она тихо.

— Понимаю и верю. Но он думает: раз жив, значит, надо помочь. Доктор, у таких людей, как он, долг уходит со смертью.

— Красивые слова.

— А чего их стесняться, если они точные, доктор. Дайте ему сказать то, что он хочет. Этим поможете.

В уголовном розыске не сидели сложа руки. Сотни людей старались установить, найти преступника. Не сегодня-завтра станет известно и кто он, и его приметы. Не скроется. Но бежит время. Могут быть новые жертвы. И хотя чем больше натворит, тем скорее попадется, от этого не легче. Ни людям. Ни ему. Сколько раз они, бывало, упрекали нас: «Что же меня вовремя-то не взяли?»

Врач разрешила допрос...

— Это случилось в том месте, где вас нашли? В парке? — спросил я Свиридова.

Раненый открыл и закрыл глаза.

— Когда это случилось? Я начну с одиннадцати часов. Итак, одиннадцать, одиннадцать пять, десять, пятнадцать, — считаю дальше, дохожу до двенадцати и снова прибавляю по пять минут.

— ...Двенадцать пятнадцать...

Стоп. Глаза открыты. Время установлено.

— Хорошо. Пойдем дальше... Вы его заметили в момент нападения или раньше? Раньше?

«Да».

— Намного раньше? Минута? — я хотел считать дальше, но он открыл глаза.

— Он нападал на кого-нибудь?

«Нет».

— Нарушал порядок?

Молчание.

— Вы вышли на него?

Молчание.

— Он вышел на вас?

Глаза открылись.

— Почему же он стал стрелять?! — вырвалось невольно. Но врач осадила меня строгим взглядом. — Когда вы увидели его, у него был в руках наган?

«Нет».

— Но он сразу же его достал?

«Да».

— И сразу выстрелил?

«Да».

— Его лицо было спокойным?.. Испуганным?

«Да».

— Вы успели ему что-нибудь сказать?

«Нет».

— Он достал наган из кармана брюк?

«Да».

— Вокруг вас или чуть в отдалении были люди?

Молчание.

— Вы видели людей в тот момент?

«Нет».

— Вы его раньше видели?

«Нет».

— Может, задерживали? Доставляли куда-либо? Припомните.

Молчание.

— Когда вас нашли, кобура была расстегнута...

Глаза Свиридова стали вдруг большими. Словно увидел что-то ужасное. Он весь напрягся. Я понял свою оплошность. Черт бы меня побрал! Этого и опасался врач.

Свиридов силился что-то сказать. Но лишь свистящие звуки вырывались из его горла, из воспаленного, казалось, обугленного рта.

— Нет, Алеша! Пистолет цел! Цел пистолет! — кричал я, бросая слова, как спасательные круги.

«Вот и узнал приметы! Будь проклята та сволочь со своими приметами!»

Женщина хлестнула взглядом. Проворно достала из металлической коробки шприц и ампулы. Надрезала две, хрустнула и, насадив на шприц иглу, втянула жидкость. Сменив иглу на тоненькую, подняла кверху и выжала две капли.

Я считал эти капли; казалось, что сейчас все зависит от них.

— Вам позже, — сказала врач, угадав мое состояние. И сделала инъекцию Свиридову.

«Накрылся допрос», — невольно сработала мысль, от которой стало неловко.

Врач села около раненого. А я переводил беспомощный взгляд с лица Свиридова на ее лицо и чувствовал, как на меня нашла волна страха. Вдруг Алексей улыбнулся. Слабо. Видно, собрал для этой улыбки все силы. Точно, улыбнулся. И что-то шепнул.

— Что он хочет сказать? — спросил я нетерпеливо.

— Он хочет сказать: «Успокойте следователя». — И она подмигнула ему заговорщицки, погладив по плечу.

— Ты, Свиридов, брось перемигиваться с врачом. Рано еще, — сказал я с деланной суровостью и облегченно засмеялся. И так захотелось обнять, стиснуть, расцеловать этого парня.

— Пистолет твой цел. Остался в кобуре. Ты успел только расстегнуть, видно, хотел предупредить выстрел...

«Точно», — ответили глаза.

— Значит, его выстрел был неожиданным? Беспричинным? — спросил я, продолжая допрос.

«Да».

«Что ж, задержим — выясним, что у него было на уме. Может, хотел украсть пистолет? Но тогда бы сзади напал... Ладно».

— Теперь приметы... Начнем с роста. Высокий? Среднего? Ниже среднего?

«Да», — ответили глаза.

— Толстый? Худощавый? Среднего телосложения?

«Да».

— Возраст. Я буду считать от семнадцати...

Остановились на двадцати четырех.

Вырисовывался портрет преступника. Глаза темные, карие, с узким разрезом. Под черными густыми бровями. Такие же черные, коротко остриженные волосы. Прическа модная. Низкий лоб. Прямой нос. Толстые губы. Вот это наблюдательность! Срисовал за мгновенье.

— Перечислим одежду. Пиджак был?

«Да».