Читаем Перед бурей онлайн бесплатно

П О С В Я Щ А Ю

ЕЛИЗАВЕТЕ МИХАЙЛОВНЕ

Ч Е М О Д А Н О В О Й

И.

М. Майскийв

годы работы в Лондоне в качествепослаСССР

ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ

О с н о в н ы м мотивом, побудившим меня написать эти воспо

минания, было желание на собственном примере показать,

как люди старого поколения, выраставшие в условиях цар

ской России, приходили к революции.

В то время атмосфера нашей страны была густо насы

щена влияниями самой черной политической и социальной

реакции — светской и духовной. Передовой молодежи той

эпохи приходилось с величайшим трудом, продираясь через

тысячи препятствий, приходить к пониманию азбуки рево

люции. Это был сложный, тяжелый, запутанный, подчас

мучительный процесс. Он сильно варьировался в зависимо

сти от характера социальной среды, из которой вышел ре

волюционер. Рабочий приходил к революции по-своему,

крестьянин по-своему, интеллигент по-своему. Известную

роль, конечно, играли и индивидуальные особенности. Лич

но я был выходцем из интеллигентско-демократических

кругов, и моя собственная история отражает, конечно, в

первую очередь пути, которым и приходили к революции

представители именно этой социальной прослойки.

Я думаю, что на представителях старого поколения,

в особенности на тех, кто умеет держать перо в руках,

лежит обязанность рассказать о том, как они складывались

и формировались в революционеров, какие силы, влияния,

обстоятельства будили в них сознание и толкали их на

борьбу против самодержавия, против буржуазного общества,

за социализм и коммунизм. Это представляет большой

исторический и политико-воспитательный интерес. Тем са

мым представители старого поколения сказали бы серьезную

услугу не только будущему историку пролетарской револю

ции, но также и современному поколению советской моло

дежи. Сравнивая то, что было, с тем, что есть, наше юно

шество могло бы легче осознать всю огромность и всю

благодатность перемен, принесенных Великой Октябрьской

социалистической революцией.

Однако, чтобы воспоминания «стариков» имели настоя-

щую ценность, они должны быть правдивы. Я имею при

этом в виду не столько те сознательные извращения исти

ны, которые заслуживают осуждения во всяком произве

дении мемуарного характера, сколько нечто совсем иное.

Каждого автора воспоминаний подстерегают две глав

ные опасности. П е р в а я — э т о излишнее доверие к своей па

мяти. Человеческая память — несовершенный инструмент:

она произвольно удерживает одни и опускает другие — ча

сто не менее важные — факты и моменты, что, конечно, не

может не отражаться на характере закрепившейся в па

мяти картины. Вторая опасность — это склонность смот

реть на явления прошлого, нередко далекого прошлого,

глазами настоящего, изображать события прошлого не

так, как они воспринимались автором в момент их совер

шения, а так, как они воспринимались бы автором сей

час, много лет спустя. Если мемуарист недостаточно во

оружен для борьбы с обеими указанными опасностями, он

легко может власть в невольное извращение истины,

которое будет не менее вредно, чем сознательный подлог.

При писании своих воспоминаний я оказался в более

счастливом положении, чем большинство мемуаристов, изо

бражающих свое детство и раннюю юность. (Мальчиком я

любил вести дневники и переписываться с родственниками

и друзьями. По какой-то прихоти случая значительная

часть этих «человеческих документов» уцелела и несколь-

6

ко лет назад попала в мои руки. Особенно ценными ока

зались письма, которые я, начиная с восьмилетнего возра

ста, систематически писал своей двоюродной сестре Е. М.

Чемодановой и в которых я всегда подробно и з л а г а л по

вседневные события моей жизни и мои реакции на все, что

мне приходилось читать, видеть, слышать, наблюдать.

Старшая из моих сестер, Юлия, всегда ревностно хранив

шая различные сувениры нашей семейной хроники, спасла

от забвения и гибели рукописный сборник моих гимнази

ческих стихов, а также много семейных фотографий. Ом

ский профессор Е. С. Сорокин — бывший мой товарищ по

классу — предоставил в мое распоряжение ряд собствен

ных снимков Омска, относящихся к описываемому в моей

книжке периоду. Всем этим лицам я хочу здесь выразить

свою искреннюю признательность. Таким образом, к моим

услугам оказался точный и разнообразный материал о мо

ем прошлом, материал, основанный не на мало надежной

записи собственной памяти, а на подлинных документах из

времени моего детства и юности. Это сильно облегчило мне

борьбу с теми опасностями, которые, как я указывал вы

ше, угрожают каждому мемуаристу.

Работал я над этими воспоминаниями зимой 1939/40 го

да в Лондоне, где в то время я был послом СССР.

Война по-настоящему тогда еще не началась. Вместе с

тем из опасений воздушных налетов вся Англия с закатом

солнца уже погружалась в кромешный мрак «black out»

(затемнения). Обычная вечерняя жизнь, всегда отнимаю

щая так много времени у посла, внезапно прекратилась.

В густо набитом всякими делами и обязанностями дне об

разовалась неожиданная пустота. Меня невольно потянуло

к письменному столу. Результатом является предлагаемая

вниманию читателя книжка.

Первое издание моих воспоминаний, появившееся также

на английском языке в Лондоне и на шведском в Сток

гольме, вызвало широкий отклик со стороны читающей

публики как в печати, так и в частных письмах. Боль-

шей частью этот отклик был сочувственный, теплый, иног

да горячий, даже восторженный, и я пользуюсь случаем,

чтобы поблагодарить за доброе отношение к моей книжке

всех моих друзей-читателей как в Советском Союзе, так и

за границей.

Очень часто друзья-читатели задавали мне вопрос: бу

дете ли вы писать продолжение своих воспоминаний?

Я хочу сейчас ответить на этот вопрос: да, у меня

есть такое намерение, ибо жизнь каждого отдельного че

ловека всегда в той или иной мере является отражением

современной ему эпохи, а ведь наша эпоха полна столь

исключительного значения и интереса для человечества.

Поэтому всякий лишний штрих, всякое лишнее свидетель

ство, служащие материалом для освещения или понимания

нашей эпохи, представляют собой ценность. Однако когда

мне удастся осуществить свое намерение, пока трудно ска

зать. Это покажет будущее.

АВТОР

Москва.

Сентябрь, 1945 г.

1. ПЕРВЫЕ ОЩУЩЕНИЯ БЫТИЯ

. . . Го р я ч е е южное солнце ослепительно сверкает. Оно точ

но царствует в этом глубоком ярко-синем небе, и от него

падают вниз бурные каскады светлых и теплых лучей.

Море беспокойно голубеет. Ни ветерка. Тишь и блеск.

Где-то вдали белеет одинокий парус. У крутоярного красно-

глинистого берета слетка бьет ленивая, ласковая волна.

Мужчина с черной косматой бородой и серыми добры

ми глазами хватает меня на руки и вместе со мной быстро

бежит в воду. Мне страшно. Маленькими, мягкими ручон

ками я судорожно хватаюсь за шею мужчины и испускаю

дикий крик. Но мужчина неумолим. Он только крепче при-

жимает меня к своей груди и, разбрасывая кругом сереб

ристые брызги, все дальше и глубже погружается в воду.

Я начинаю отчаянно биться у него в руках. Мужчина

смеется, ласково поглаживает меня и уговаривает:

— Ну, Ваничка... Ну, глупенький... Не бойся. Я с тобой.

Вдруг мужчина делает странное и неожиданное движе

ние: он крепко зажимает мне нос, прыгает вверх и потом

сразу, внезапно, стремительно окунается вместе со мной.

Я чувствую, что задыхаюсь. Смертельный страх пронизы

вает все мое маленькое существо. Ужасный, неудержимый

крик рвется из моей стесненной груди. Но прежде чем я

успеваю дать ему волю, я снова над водой, я снова вижу

море, солнце, берег, на котором стоит моя мать и машет

мне приветливо руками.

— Хватит, хватит! — кричит она мужчине. — Не ви

дишь разве, как Ваничка перепугался.

Мужчина разжимает мне нос и, опять разбрасывая во

круг себя серебристые брызги, быстро бежит по воде, на

9

этот раз уже в обратном направлении. Еще мгновение —

л мужчина передает меня с рук на руки моей матери, ве

село приговаривая:

— Не будь трусом, Ваничка! Ты ведь мальчик... Хо

чешь, еще раз пойдем в море?

Но мне не до моря. Я крепко цепляюсь за шею матери

и с облегчением начинаю всхлипывать у нее на плече...

Таково первое ощущение бытия, которое сохранила моя

память.

Позднее мать мне рассказывала, что дело происходило

в 1886 году. Мне было два года. Мы проводили лето на

днепровском лимане, неподалеку от Одессы, и мой дядя—

муж старшей сестры моей матери-—-любил брать меня в

море купаться...

Дальше идет черный провал. На светочувствительной

пленке памяти долгое время нет ни точки, ни черточки.

Тьма. И вдруг вспышка магния. Новая зарисовка...

Маленькая кухня с печкой, плитой, деревянным сто

лом, кастрюлями, тарелками. Посередине кухни на двух

стульях стоит металлическая детская ванна. В ванне сижу

я, а напротив меня в той же ванне сидит веселая черно

глазая девочка. Молодая красивая женщина в фартуке мо

ет нас обоих. Ее пышные темные волосы разметались и

прилипли ко лбу. Ей жарко, и ее добрые, живые глаза то

смеются, то стараются казаться сердитыми. Мы с девоч

кой в ванне вертимся, плещемся, обливаем друг друга.

Брызги летят и на молодую женщину. Мы мешаем ей

мыть нас.

— Перестань шалить! — кричит она мне и с деланно

раздраженным видом слегка шлепает меня по руке.

Но я не верю тому, что молодая женщина действитель

но сердита, громко смеюсь и с озорством сильно хлопаю

рукой по воде. Моему примеру следует девочка. Тогда

молодая женщина накидывается с притворной строгостью

на девочку:

— Ты что тут развоевалась? Хочешь, чтобы я тебя от

шлепала?

Но девочка только заливается смехом. Она знает, что

никто ее не отшлепает.

Еще несколько минут мы возимся в ванне. Потом мо

лодая женщина вытаскивает нас оттуда, обтирает полотен

цем, дает нам одежду. Спустя мгновение мы оба — я и

10

девочка —сидим рядом за столом и пьем горячее молоко

с какими-то очень вкусными булочками...

Это уже 1888 год. Мне четыре года. Отец только что

окончил Военно-медицинскую академию и едет в Сибирь

на службу. По дороге в Омск, куда лежит наш путь, мы

останавливаемся на несколько дней в Москве у наших

родственников Чемодановых. Молодая женщина в фарту

ке — моя тетка, младшая сестра моей матери, а черногла

зая девочка, сидящая напротив меня в ванне, — моя двою

родная сестра «Пичужка», которой суждено было сы

грать такую крупную роль в моем детстве и ранней юно

сти.

Дальше в моей памяти снова черный провал. Снова

тьма. И вот опять вспышка магния. И вот еще одна зари

совка...

Ранняя весна! Пасха. Мы живем в новом деревянном

доме, выходящем на широкую площадь. По ту сторону

площади — казенного вида белые каменные здания. Это

лазарет местной воинской команды. Туда каждое утро хо

дит мой отец «солдат лечить», как выражается наша ку

харка, толстоногая Аксюша. Перед уходом отец всегда

надевает высокие кожаные сапоги. Еще бы! На площади

перед нашим домом совершенно потрясающая грязь. Даже

не грязь, а целое грязное море, по которому можно пла

вать не без опасности для жизни. Вот и сейчас я стою у

окошка и вижу, что посередине площади как-то уныло

и укоризненно чернеет кузов полузатонувшей в грязи те

леги. Два дня назад, когда с телегой случилась беда,

здесь были шум и крики, и толпа людей, и каждый из

присутствовавших подавал свой совет о том, как лучше

вызволить телегу, но толку от всего этого смятения не

получилось никакого. Лошадей выпрягли, хозяев кое-как

вытащили из грязи на веревках, а телегу бросили в ожи

дании того времени, когда площадь обсохнет. Отцу моему

приходится быть очень осторожным. Он всегда пробирает

ся по самому краю площади, где посуше, обходя главные

лужи, и все-таки каждый день он возвращается домой с

сапогами, доверху забрызганными грязью. Я стою, смотрю

и думаю:

«Если бы я был царь Салтан, я приказал бы. чтобы не

было грязи».

11

Впрочем, о грязи я сегодня думаю так, лишь по инер

ции. На самом деле мои мысли заняты другим. В течение

всего предшествующего месяца в нашем доме царили не

обычайные веселье и суматоха. Моя мать организовала из

местных любителей драматический кружок. Решили ста

вить пьесу «Сорванец». Разобрали роли, пошли репетиции,

начались волнения. Артисты собирались по очереди в до

мах членов кружка, но чаще всего у нас. Тут было как-

то уютнее и веселее. Говорили, будто бы в нашем доме

«каша зарыта»'1,—оттого люди сюда шли охотнее всего.

Дело было, конечно, не в «каше», а в моей матери: она

умела быть «душой общества». Разумеется, л был все

время в необычайной ажитации, вертелся около артистов,

подсказывал роли, подавал костюмы и грим. И вот сего

дня, в первый день пасхи, в «уездном собрании» должен

состояться самый спектакль... Возьмут меня на спектакль

или не возьмут?.. Ах, как это важно! Это самый важный

вопрос в мире! Я не могу себе представить, чтобы сейчас,

в этот час, в эту минуту, могли быть какие-либо иные

вопросы, более важные...

Полдень. Начинают собираться гости. На столе в го

стиной пасхальная панорама, от которой у меня слюнки те

кут: куличи с глазурью, пасха с миндалем, разноцветные

крашеные яйца, семга, икра, пирожки, индюшка, водка,

вина, ликеры и прочая, и прочая, и прочая. Гости христо

суются, обнимаются, едят, пьют, болтают, рассказывают

городские сплетни, судачат о знакомых и больше всего

говорят о предстоящем сегодня вечером спектакле. Я смо

трю, слушаю, хожу около стола, ныряю среди гостей, а в

голове все время гвоздит:

«Возьмут или не возьмут?»

Накануне я случайно подслушал, как мать говорила

отцу, что спектакль кончится поздно и что мне лучше

остаться дома с Аксюшей. Неужели оставят?.. Нет, это

невозможно! Но все-таки:

«Возьмут или не возьмут?»

Моя мать всюду поспевает, перешучивается и пересмеи

вается со всеми гостями. К ней подходит молодая веселая

женщина с усиками на губе, жена директора уездного

училища, которую все почему-то зовут Катя. Катя тоже

участвует в пьесе, и во время репетиций она всегда ока-

12

1

Сибирское выражение.

зывала мне особое внимание. Катя гладит меня по голове

и, обратившись к матери, спрашивает:

— А Ваничка будет на спектакле?

У меня даже сердце екает. Мать начинает ей что-то

говорить насчет гигиены и позднего времени, но Катя

только пренебрежительно поводит плечами и, звонко рас

хохотавшись, бросает:

— Иди ты с своей гигиеной! Жизнь-то один раз жи

вешь... Видишь, мальчишке до смерти хочется попасть на

спектакль, а ты его не пускаешь... На что это похоже?

И Катя опять гладит меня по голове. Я готов распла

каться.

Мать смотрит на мое лицо, понимает, что происходит

в моей душе, и... соглашается.

Я счастлив.

Я пляшу от .

радости вокруг стола: я пойду на спектакль!..

Все это я помню так, как если бы все это случилось

только вчера.. Но — странно! —в памяти моей совершенно

не сохранилось ни одного, даже самого бледного, воспо

минания о самом спектакле, на который я так рвался...

Это 1889 год. Мне уже шестой год.

Я уже читаю и не

много пишу. Мой отец отслуживает свою стипендию в

крохотном захолустном городишке Каинске Томской губер

нии. Мать занимается семьей, хозяйством и обществен

ной деятельностью, — в масштабах и формах своего вре

мени...

Дальше в моей памяти опять провал. Опять мрак и

тьма. И, наконец, с семи-восьми лет идут уже более

связные, более систематические воспоминания. Встает

картина детства. И так как для ребенка первым и самым

важным «кругом» его вселенной — по крайней мере, в

досоциалистическую эпоху — является семья, то я начну