Читаем Пьер Грассу онлайн бесплатно
Всякій разъ, какъ вы серьезно отыравляетесь на выставку произведеній скульптуры и живописи, какъ она устраивается начиная съ революціи 1830, то не испытываете-ли вы чувства безпокойства, скуки, тоски, при видѣ длинныхъ, сплошь заставленныхъ галлерей? Съ 1830 г., салонъ уже не существуетъ [1]. Лувръ былъ вторично взятъ толпой художниковъ, которые тамъ и удержались. Нѣкогда, допуская только избранныя произведенія искусства, салонъ приносилъ величайшую честь созданіямъ въ немъ выставленнымъ. Между двумя стами избранныхъ картинъ, публика дѣлала свой выборъ, вѣнокъ присуждался лучшему произведенію невѣдомыми руками. По поводу картинъ поднимались страстные споры. Брань, расточавшаяся Делакруа, Энгру, столь же способствовала ихъ извѣстности, какъ и хвалы, и фанатизмъ ихъ приверженцевъ. Теперь ни толпа, ни критика не относятся страстно къ продуктамъ этого базара. Они принуждены сами дѣлать тотъ выборъ, который прежде былъ на обязанности экзаменаціоннаго жюри; ихъ вниманіе утомляется этой работой, а когда она окончена, выставка уже закрыта. До 1817 принятыя картины никогда не заходили дальше двухъ первыхъ колоннъ длинной галлереи, гдѣ помѣщены работы старинныхъ мастеровъ, а въ этомъ году онѣ заняли все это пространство съ великому удивленію публики. Историческая живопись, такъ называемый жанръ, маленькія картины, пейзажъ, живопись цвѣтовъ и животныхъ и акварель, эти восемь спеціальностей не могутъ дать болѣе какъ по двадцати картинъ, достойныхъ взоровъ публики, которая не въ состояніи обратить вниманіе на большее количество произведеній. Чѣмъ сильнѣе увеличивалось число артистовъ, тѣмъ разборчивѣе должна была бы становиться пріемная коммиссія. Все погибло съ тѣхъ поръ, какъ салонъ разросся до галлереи. Салонъ долженъ бы остаться въ опредѣленномъ, ограниченномъ, съ неумолимыми границами пространствѣ, гдѣ всякій родъ и выставлялъ бы свои лучшія произведенія. Десятилѣтній опытъ доказалъ пригодность прежняго устройства. Вмѣсто турнира теперь свалка; вмѣсто блестящей выставки шумный базаръ; вмѣсто избраннаго — все. Что же проистекаетъ изъ этого? Большіе артисты тамъ теряются,
Съ тѣхъ поръ, какъ каталогъ превратился въ толстую книгу, въ него попадаетъ много именъ, остающихся неизвѣстными, несмотря на списовъ десяти или двѣнадцати сопровождающихъ ихъ картинъ. Между этими именами самое неизвѣстное, быть можетъ, имя художника Пьера Грассу, уроженца Фужера, котораго въ артистическомъ мірѣ зовутъ просто Фужеръ; нынѣ онъ человѣкъ замѣтный и внушаетъ тѣ горькія размышленія, которыми начинается очеркъ его жизни, равно приложимый въ нѣкоторымъ другимъ индивидуумамъ изъ породы артистовъ. Въ 1832 г., Фужеръ жилъ въНаваринской улицѣ, въ пятомъ этажѣ одного изъ тѣхъ узкихъ и высокихъ домовъ, которые напоминаютъ Луксорскій обелискъ; въ такихъ домахъ есть алея и узвая темная лѣстница съ опасными поворотами; въ каждомъ этажѣ полагается не болѣе трехъ оконъ, а внутри имѣется дворъ, или говоря точнѣе, квадратный колодезь. Надъ тремя или четырьмя комнатами, изъ которыхъ состояла квартира Грассу изъ Фужера, находилась его мастерская, смотрѣвшая на Монмартръ. Окрашенная въ кирпичный цвѣтъ мастерская, тщательно выкрашенный коричневой краской и натертый полъ, маленькій вышитый коврикъ у каждаго стула, канапе, впрочемъ, простое, но чистое, какъ тѣ, что стоятъ въ спальняхъ женъ овощныхъ торговцевъ, все тамъ обличало робкую жизнь мелочнаго человѣка и разсчетливость бѣдняка. Тутъ стоялъ комодъ для разныхъ принадлежностей мастерской, столъ для завтрака, буфетъ, конторка, наконецъ необходимые для живописи снаряды, и все содержалось въ чистотѣ и порядвѣ. Голландская печка оказывала услугу огромной мастерской, тѣмъ болѣе замѣтную, что чистое и ровное освѣщеніе съ сѣверной стороны наполняло ея яснымъ и холоднымъ свѣтомъ. Фужеръ, простой жанристъ, не нуждался въ огромныхъ приспособленіяхъ, которыя разоряютъ историческихъ живописцевъ; онъ никогда не чувствовалъ въ себѣ на столько силъ, чтобы пуститься въ высокую область живописи и держался маленькихъ картинокъ. Въ началѣ девабря этого года, время когда парижскимъ буржуа періодически приходитъ въ голову шутовская мысль увѣвовѣчивать свой и безъ того громоздкій образъ, Пьеръ Грассу, вставъ рано, приготовилъ палитру, затопилъ печку, съѣлъ длинный сухарь съ молокомъ, и ждалъ, чтобы начать работу, пока окна оттаятъ и станутъ пропускать свѣтъ. День былъ сухой и ясный. Въ эту минуту, артистъ, завтракавшій съ тѣмъ покорнымъ и терпѣливымъ видомъ, который говоритъ о многомъ, услышалъ шаги человѣка, имѣвшаго на его жизнь то вліяніе, какое подобнаго рода люди имѣютъ почти на всѣхъ артистовъ, шаги Иліи Магуса, торговца картинами, ростовщика подъ залогъ картинъ. Дѣйствительно, Илія Магусъ вошелъ въ то мгновеніе, когда художникъ хотѣлъ приняться за работу въ своей необыкновенно чистой мастерской.
— Какъ поживаете, старый плутъ? — сказалъ живописецъ.
У Фужера былъ крестъ, Илія платилъ ему по двѣсти и по триста франковъ за картину, и онъ велъ себя съ нимъ совсѣмъ по-художнически.
— Торговля плоха, — отвѣчалъ Илія. — У всѣхъ у васъ теперь такія претензіи; чуть истратите на шесть су красокъ, сейчасъ требуете двѣсти франковъ за картину… Но вы честный малый! Вы любите во всемъ порядокъ, и я пришелъ предложить вамъ хорошее дѣло.
— Timeo Danaos etdona ferentes, — сказалъ Фужеръ. — Вы знаете по латыни?
— Нѣтъ.
— Ну, такъ это значитъ, что греки не предлагаютъ троянамъ хорошихъ дѣлъ безъ выгоды для себя. Нѣкогда они говорили: "воэьмите моего коня!а A теперь мы говоримъ: "возьмите мою вещь…" Чего же вы хотите Улиссъ-Илія-Магусъ?
Эти слова показываютъ на мѣру кротости и остроумія, съ которыми Фужеръ прибѣгалъ къ тому, что художники зовутъ школьничествомъ мастерскихъ.
— Я не говорю, что вы не нарисуете мнѣ даромъ двухъ картинокъ.
— О, о!
— Я ихъ не требую, и предоставляю это на ваше благоусмотрѣніе. Вы честный артистъ.
— Въ чемъ дѣло?
— Ну, я сейчасъ вамъ приведу отца, мать и единственную дочь.
— Всѣ единственные!
— Пожалуй, да… и требуется написать ихъ портреты. Эти буржуа обожаютъ искусство и доселѣ не отваживались войти ни въ одну мастерскую. За дочкой сто тысячъ франковъ приданаго. Вы можете ихъ отлично написать. Быть можетъ, для васъ они станутъ семейными портретами.
И старый деревянный нѣмецъ, слывшій за человѣка и называвшійся Иліей Магусомъ, разразился тутъ сухимъ смѣхомъ, ужаснувшимъ художника. Ему показалось, будто онъ слышитъ, какъ Мефистофель говоритъ о женитьбѣ.
— За портреты заплатятъ по пятисотъ франковъ за штуку; право, можно написать мнѣ три картинки.
— Конечно, — весело сказалъ Фужеръ.
— A если женитесь на дочкѣ, то меня не забудете.
— Мнѣ, жениться? — вскричалъ Пьеръ Грассу, — да я привыкъ спать одинъ, вставать рано и у меня все въ порядкѣ.
— Сто тысячъ франковъ, — сказалъ Магусъ, — и дѣвица нѣжная съ золотистыми тонами, точно настоящій Тиціанъ.
— A что это за люди?
— Бывшій торговецъ; теперь же любитель искусствъ, владѣлецъ дачи въ Вилль д'Авре, и отъ десяти до двѣнаддати тысячъ дохода.
— A чѣмъ торговалъ?
— Бутылками.
— Молчите, мнѣ кажется я слышу какъ рѣжутъ пробки, и у меня зубы скрежещатъ.
— Приводить?
— Три портрета, я ихъ выставлю, и могу заняться портретной живописью… хорошо, приводите.
Старый Илія отправился за семьей Вервеллей. Чтобъ понять какое дѣйствіе возымѣло на живописца это предложеніе, и какое впечатлѣніе долженствовали произвести на него съеръ и дама Вервелли въ сопровожденіи единственной дочки, необходимо бросить взглядъ на предыдущую жизнь Пьера Грассу изъ Фужера.
Фужеръ изучалъ рисунокъ у Сервена, который въ академическомъ кружкѣ считался великимъ рисовальщикомъ. Отъ него онъ перешелъ къ Шинне, чтобъ постигнуть тайну великолѣпнаго и сильнаго колорита, свойственнаго этому мастеру. И учитель, и ученики тамъ были скромны, и Пьеръ тамъ ничего не перенялъ. Оттуда Фужеръ перешелъ въ мастерскую Соммервье, чтобъ ознакомиться съ той частью искусства, которая зовется композиціей, но композиція оказалась въ нему немилостивой. Затѣмъ онъ пытался вырвать у Гранэ, Дешана тайну ихъ эффектовъ въ изображеніи домашнихъ сценъ. И у этихъ мастеровъ ему ничего не удалось похитить. Наконецъ Фужеръ окончилъ свое образованіе у Дюваль-Лакомю. Въ теченіе этого обученія и различныхъ преображеній, Фужеръ велъ себя скромно и тихо, — что давало поводъ въ насмѣшкамъ въ различныхъ мастерскихъ, гдѣ онъ работалъ; но всюду онъ обезоруживалъ товарищейсвоей скромностью, терпѣніемъ и кротостью агнца. Профессора не питали никакого сочувствія къ этому честному малому; профессора любятъ юношей блестящихъ, умы эксцентрическіе, шутливые, запальчивые, или мрачные и глубоко-вдумчивые, которые говорятъ о будущемъ талантѣ. Въ Фужерѣ все возвѣщало посредственность. Его прозвище Фужеръ, тоже что у живописца въ піесѣ Эглантина, было источникомъ тысячи оскорбленій; но въ силу обстоятельствъ онъ назвался по городу, гдѣ увидѣлъ свѣтъ.
Грассу изъ Фужера походилъ на свое имя [2]. Толстенькій и средняго роста, съ поблекшимъ цвѣтомъ лица, онъ обладалъ карими глазами, черными волосами, носомъ въ видѣ трубы, довольно широкимъ ртомъ и длинными ушами. Его кроткій, страдальческій и покорный видъ не прибавлялъ почти ничего къ этимъ главнцмъ чертамъ его физіономіи, полной здоровья, но неподвижной. Этотъ молодой человѣкъ, рожденный ради того, чтобъ стать добродѣтельнымъ буржуа, пріѣхалъ съ родины съ цѣлью сдѣлаться прикащикомъ у торговца красками, но превратилъ самого себя въ живописца, единственно благодаря упрямству, которымъ отличаются бретонцы. Что онъ вынесъ, чѣмъ онъ только жилъ, пока былъ ученивомъ, знаетъ одинъ Богъ. Онъ вынесъ столько же, сколько выносятъ великіе люди, когда ихъ преслѣдуетъ бѣдность и за ними, какъ за дикимъ звѣремъ, гонится стая посредственностей и толпа честолюбцевъ, жаждущихъ мести. Какъ только Фужеръ почувствовалъ, что можетъ летать на собственныхъ врыльяхъ, онъ нанялъ мастерсвую въ улицѣ Мучениковъ, и сталъ прилежно работать. Онъ дебютировалъ въ 1819. Первая картина, которую онъ представилъ жюри для Луврской выставки, изображала деревенскую свадьбу, и была довольно жалкой копіей съ картины Греза. Картина не была принята. Узнавъ роковой приговоръ, онъ не впалъ въ ярость, его не одолѣли тѣ припадки эпилептическаго самолюбія, которымъ предаются люди надменные, и которые порою оканчиваются посылкой вызова на дуэль директору или секретарю музея, или угрозами убійства. Фужеръ спокойно взялъ картину, завернулъ ее въ платокъ и понесъ въ мастерскую, давъ влятву, что сдѣлается великимъ живописцемъ. Онъ поставилъ картину на мольбертъ, и отправился къ своему бывшему учителю, человѣку громаднаго таланта, къ Шинне, художнику кроткому и терпѣливому, имѣвшему полный успѣхъ на послѣдней выставкѣ; онъ просилъ его придти и разобрать его отвергнутое произведеніе. Великій живописецъ бросилъ все и отправился. Когда несчастный Фужеръ показалъ ему картину, Шинне, взглянувъ на нее, пожалъ руку Фужера.
— Ты славный малый, у тебя золотое сердце, и я не стану тебя обманывать. Слушай, ты достигъ всего, что обѣщалъ ученикомъ. Когда такія вещи выходятъ изъ-подъ кисти, милый мой Фужеръ, то лучше пусть ужь краски лежатъ у Брюллона въ магазинѣ и не зачѣмъ отнимать холстъ у другихъ. Вернись домой пораньше, надѣнь бумажный колпакъ и лягъ спать въ девять часовъ; а завтра въ десять отправляйся въ какую нибудь контору и попроси себѣ мѣста, и оставь искусство въ покоѣ.
— Другъ мой, — сказалъ Фужеръ, — моя картина ужь подверглась осужденію, и я прошу отъ тебя не приговора, а объясненія причинъ.
— Ладно. Краски у тебя сѣрыя и темныя, ты смотришь на натуру, точно сквозь крепъ; рисунокъ у тебя тяжелый, замазанный; твоя композиція — подражаніе Грезу, который искупалъ свои недостатки достоинствами, которыхъ у тебя нѣтъ.
Указывая подробно на недостатви картины, Шинне замѣтилъ на лицѣ Фужера выраженіе такого глубокаго огорченія, что пригласилъ его обѣдать и старался утѣшить.
