Читаем Пепел после нас онлайн бесплатно

Автор: Арина Ларина

Филипп

Будильник я ставлю на пять пятнадцать, но просыпаюсь раньше. Всегда раньше. Организм привык, хоть ты его расстреляй - в пять ноль-ноль глаза открываются, и всё, хана, лежи не лежи.

Потолок. Пятно от фонаря. Разводы от протечки - коричневые круги, один из другого. Привет, родной.

Из-за стены мать дышит - тяжело, с хрипом, с присвистом. Пришла в третьем часу. Я не спал, слышал всё. Дверь хлопнула - не сильно, она старается тихо, но руки не слушаются. Потом удар бедром о тумбочку в коридоре. Каждый раз. Одну и ту же тумбочку. Я эту тумбочку уже раз десять хотел выкинуть, но мать говорит - не трогай, это Геннадий её покупал. Геннадий - это её второй муж, мой отчим. Единственный нормальный мужик в её жизни. Дворник, тихий, непьющий. Вернее, пьющий, но тихо. Умер от инфаркта, когда мне было семь. Оставил нам квартиру. Ну как квартиру - нору для дворника при ЖЭКе, первый этаж, окна во двор, стены мокрые, потолок в протечках. Но это наша нора. Единственное, что есть. Пока мать работает дворником - квартира за нами. Перестанет - выкинут. Всё просто.

Так вот. Дверь, тумбочка, возня с ботинками. Бормотание. Потом кухня - звякнула бутылка о стакан. Один раз. Второй. Тишина. Храп.

Я лежал и слушал. Не потому что мне интересно. Потому что я каждую ночь считаю - сколько раз звякнет. Два - это нормально, это она просто снимает напряжение, как сама говорит. Три-четыре - плохо, утром будет никакая. Больше пяти - совсем труба, я утром найду её на полу в коридоре или в ванной, и надо будет дотащить до кровати, раздеть, накрыть, поставить рядом тазик.

Сегодня два. Нормально. Бывало хуже. Бывало сильно хуже.

Ладно.

Встал. Линолеум ледяной - как каждое утро, как каждую зиму. Батареи чугунные, греют еле-еле. Им сто лет, этим батареям, они тут с революции стоят, наверное. Натянул толстовку на голое тело - футболок чистых не осталось, надо стирать, а стиралки нет, стираю руками в ванной, но вчера не успел. Ладно, толстовка и так сойдёт. Сунул ноги в берцы - они у порога, я в них и по двору, и в гаражи, и везде. Одни берцы на все случаи жизни. Были ещё кроссовки, но у них подошва отклеилась, а клей, который я купил, оказался говно, не держит.

Кухня.

Четыре с половиной метра. Я когда-то, классе в шестом, от нечего делать измерил шагами. Три шага в длину, полтора в ширину. С тех пор кухня не выросла. И я не вырос. Вернее, я-то вырос - метр восемьдесят два, - а кухня нет.

Плита газовая, работают две конфорки из четырёх. Левая передняя и правая задняя. Остальные сдохли, а вызывать мастера - это деньги, которых нет. Стол, клеёнка в подсолнухах. Клеёнка уже настолько древняя, что подсолнухи превратились в какие-то жёлтые пятна. Холодильник «Бирюса» - гудит, вибрирует, по ночам вообще такие звуки издаёт, как будто внутри кто-то живёт и пытается выбраться.

Включил чайник. Пока закипал - полез в куртку на крючке за зажигалкой.

Она всегда в левом кармане. Zippo. Тяжёлая, серебристая, потемневшая от времени. На боку - гравировка: фасад здания с колоннами, с высокими арочными окнами. Филармония на Литейном. Дед спроектировал в восемьдесят третьем году. Мой дед - Вениамин Аркадьевич Юсупов. Архитектор. Я его никогда не видел. Его убили в девяносто седьмом, заказное убийство, какие-то разборки за здание. Матери тогда было восемнадцать. Она осталась одна, без денег, без никого. Выскочила замуж за первого, кто обратил внимание, - Олег Дашков, красавец, обаяшка. Оформил на себя всё, что осталось от деда, продал и свалил. Мать - беременная мной.

Потом ее подобрал Геннадий. Потом - всё.

А зажигалка осталась. Единственное, что от деда дошло до меня. Ну, и фотография на стене.

Щелчок. Крышка откинулась. Колёсико чиркнуло - и пламя. Рыжее, живое. Подрагивает от сквозняка из щели в окне.

Три секунды. Четыре. Пять.

Щелчок. Крышка. Темнота.

Я не курю. Никогда не курил. Пламя мне нужно для другого. Щёлкаю, когда думаю. Щёлкаю, когда нервничаю. Щёлкаю, когда хочу кому-нибудь вмазать, но нельзя. Это как чётки, только вместо бусин - огонь.

Чай. Кипяток, пакетик из пачки - самый дешёвый, который был в «Пятёрочке». Кружка с отбитым краем. Глоток. Обжёг язык. Ну и ладно, не впервой.

В пять тридцать я стоял во дворе с метлой.

Двор у нас - колодец. Старый, питерский. Четыре стены домов вокруг, а на дне - я. С метлой. Каша из снега и грязи, за ночь подмёрзла. Сначала скребком, потом метлой. Пальцы через десять минут деревенеют - перчатки есть, рабочие, но правая порвалась, а новые я всё забываю купить. Забываю - потому что когда у тебя на всё про всё десять тысяч в месяц, перчатки как-то не в приоритете.

Я мету этот двор с девяти лет. Сначала - потому что мать не вставала. Будильник звонит, а она - никакая. И я знал, что если двор будет грязный - придёт управляющая, увидит, начнёт орать. А если будет орать долго - лишат места. А если лишат места - нас выкинут. Мне было девять, и я понимал эту цепочку лучше, чем таблицу умножения.

Потом привык. Тело запомнило: пять утра - встать, одеться, взять метлу. Каждый угол двора знаю, каждую выбоину, каждую дыру в асфальте, где скапливается вода. Вот тут, у третьего подъезда, лужа замерзает в первую очередь - надо скребком пробить. А у мусорных баков снег набивается за ночь - если не убрать, бабки утром начнут причитать, что пройти невозможно.

Бабки - это отдельная тема. Они меня знают с детства. Помнят, как я с метлой, которая выше меня, таскался по двору в куртке на три размера больше. Некоторые жалели - совали конфету, яблоко. Некоторые - наоборот. «Дворняжка», - так меня звали пацаны из соседнего дома. И бабки некоторые тоже - не в лицо, за глаза, но я слышал. «Людкин дворняжка». Как будто я - приложение к метле. Или к матери. Или к этому двору.

Я дрался. Из-за «дворняжки» - дрался каждый раз. В девять лет, в десять, в двенадцать. Один раз - мне было двенадцать - разбил пацану голову лопатой для снега. Он был старше на два года, здоровее, и он сказал что-то про мать. Не помню что именно. Помню - лопата, кровь, крик. Потом - мать пацана у нашей двери, орёт, грозит полицией. Моя мать - пьяная, испуганная, суёт ей деньги, которых и так нет. Потом - тишина. Потом - меня стали обходить. Не потому что зауважали. Потому что решили, что я чокнутый. Что я могу и убить.

К десяти все подтянулись. Первым Гриша. Григорий Носов, двадцать лет. Здоровый - реально здоровый, под два метра и сто десять кило, из которых процентов семьдесят - мясо, остальное - сухарики и шаурма, которые он жрёт без перерыва. Лицо квадратное, глаза маленькие, злые. Гриша - силовая часть. Когда надо кого-то напугать - Гриша встаёт рядом и молчит. Этого обычно хватает. Если не хватает - перестаёт молчать. Тупой, как пробка. Но верный. Кащей для него - бог, и спорить с этим бессмысленно.

За ним - Вадик. Вадим Кречетов, двадцать один. Мелкий, юркий, вечно бегающие глаза. Вадик - наш актёр. Лучший в районе, может - в городе. Он может за секунду превратиться в кого угодно: в потерпевшего, в свидетеля, в мента, в доставщика еды, в рыдающего мужа, которому жена изменила. Автоподставы - его стихия. Он разводит водителей с такой искренностью, что они сами ему деньги суют и ещё извиняются.

И наконец - Кащей.

Константин Борисович Жуков, двадцать шесть. Кличка - потому что в семнадцать лет, во время драки у больницы, подобрал кость и сломал мужику челюсть. История стала легендой. Кащей - наш главный. Не потому что самый сильный или самый умный. Потому что самый продуманный. Он никогда не повышает голос. Никогда не торопится. Никогда не злится - или, может, злится, но это не видно. Высокий, жилистый, впалые щёки, бледные глаза, которые всё время что-то считают. Смотришь на него - и не понимаешь, то ли он о тебе думает, то ли о курсе доллара, то ли о том, как тебя кинуть.

Зашёл в гараж. Не торопясь, оглядываясь по-хозяйски. Сел на капот разобранной Мазды. Закурил.

- Собрались. Хорошо. Есть тема.

Все притихли. Когда Кащейговорит «есть тема» - это значит деньги. А деньги - это единственное, ради чего мы все тут.

- Сегодня ночью гонка. Пулковское шоссе, за развязкой, на прямом участке. Приезжают из Москвы - какой-то блогер с бабками, хочет погоняться с местными. Ставки серьёзные. - Затянулся. Посмотрел на меня. - Филипп, ты за руль.

Я поднял глаза. Щелчок зажигалки замер на полпути.

- Машина?

Он кивнул в угол гаража. Там, в полутьме, стояла чёрная Митсубиси Ланцер Эволюшин IX. Матовый кузов, без номеров, расширенные арки, спойлер. Лёха её две недели перебирал - сидел ночами, ругался, молился и опять ругался.

- Что ставим?

- Триста тысяч.

В гараже стало тихо. Гриша присвистнул. Вадик хихикнул - нервно, как он всегда хихикает, когда пахнет большими деньгами и большими проблемами одновременно.

- Откуда столько? - спросил я. Ровно, спокойно.

Кащей улыбнулся. Одним уголком рта. Он так всегда улыбается - как будто знает шутку, но не собирается рассказывать.

- Не твоя забота, Юсуп. Твоя забота - выиграть. Или руки дрожат?

Я посмотрел на него. Долго. Потом щёлкнул зажигалкой. Пламя. Щелчок.

- Руки не дрожат.

- Ну и хорошо.

Остаток дня мы с Лёхой сидели в гараже. Проверяли Evo - движок на холостых, тормоза, подвеска, давление в шинах, всё. Лёха был как ребёнок перед Новым годом.

- Триста двадцать лошадей, - говорил он, гладя капот. - Полный привод, турбина на полтора бара. Если дорога сухая - ты на ней улетишь, бро. Реально улетишь.

- А если мокрая?

- Если мокрая - не тупи в поворотах. Evo прощает много, но не идиотов.

- Типа я идиот?

- Типа не будь идиотом. Разница.

Я усмехнулся. Лёха - единственный, кто может мне так сказать и не получить в ответ. Потому что он прав. И потому что он единственный в этой банде, кого мне будет жалко потерять. Остальных - ну, Кощея уважаю, Гришу терплю, Вадика... Вадик просто Вадик. А Лёха - другое. Лёха - свой.

К семи вечера я вернулся домой. Мать на смене - мыла подъезды. Квартира пустая, тихая. На плите кастрюля - картошка варёная. Мать всегда оставляет мне еду, даже когда она в полном говне. Это единственное, в чём она не подводит - кастрюля на плите. Каждый день. Даже когда я прихожу в три ночи - картошка, или макароны, или суп. Стоит, ждёт. Как она сама - стоит, ждёт, когда всё это закончится.

Я поел стоя. Не разогревая - лень зажигать конфорку. Помыл тарелку. Посмотрел на часы. Девять. Гонка в час ночи.

Лёг на диван. Закрыл глаза. Пытался уснуть - не получалось. В голове - цифры. Триста тысяч. Моя доля - сколько Кащей решит. Он всегда решает сам. Может тридцать, может пятьдесят. Может - хрен на постном масле. Он считает только в свою пользу, и все это знают, и никто не спорит. Потому что без Кощея нет «Железа», а без «Железа» мы все - никто. Отдельные мелкие уроды без денег и без будущего.

В одиннадцать встал, оделся, вышел в ночь.

Пулковское шоссе за развязкой - четыре полосы прямой дороги, убегающей в темноту. Ночью, когда трафик стихает, она превращается в лётную полосу. С обеих сторон - поле, чернота. Только фары и небо.

Когда мы приехали - Лёха за рулём, он Evo вёл сам, медленно, аккуратно, как хирург несёт чужое сердце - народу уже было человек сорок. Машины по обочинам, фары коридором. Из чьего-то джипа долбила музыка. Пахло бензином, жжёной резиной и тем специфическим запахом, который бывает только на ночных гонках, - смесь адреналина и тупости.

Московский блогер стоял у своей тачки - белый Ниссан GT-R, новенький, сияющий, как рождественская игрушка. Сам блогер - Кирилл, лет двадцать четыре, пуховик дизайнерский, кроссовки, которые стоят больше, чем всё, что я надевал за последние пять лет. Рядом - два оператора с камерами. Один снимал машину, другой - Кирилла. Кирилл что-то говорил в камеру, жестикулировал, улыбался белоснежной улыбкой.

- Контент, - буркнул я.

- Контент, - кивнул Леха. - Ему просмотры, нам бабки. Все довольны.

Кирилл увидел нашу Evo и скривился. Ну а чё - рядом с его GT-R она выглядела как бездомный пёс рядом с породистым доберманом.

- Это? Серьёзно? - Он обернулся к своей свите. - Они на этом хотят гоняться?

Смешки. Камера работает.

- Ну-ну, - Кирилл покачал головой, - ладно, хоть повеселимся.

Кирилл посмотрел на мою руку. На татуировки. На костяшки. На моё лицо - и вот тут он наконец увидел не картинку, а то, что за ней. Что-то такое, что заставило его сделать шаг назад.

- Окей, окей, - он поднял руки. - Без камеры, понял. Расслабься.

- Правила, - сказал я. - Давай к делу.

- До вышки и обратно, - Кирилл быстро переключился, голос уже деловой, без этого «братан-братан». - Два километра туда, разворот, два назад. Кто первый - тот забрал.

- Разворот свободный?

- Свободный.

- Идёт.

Я развернулся и пошёл к Evo. За спиной слышал, как Кирилл говорит одному из операторов:

- Ты видел? Нет, ты видел его? Это ж ебучий Тимоти Шаламе на минималках, да бля, не, он куда круче. Снимай его издалека, слышишь? Он в кадре - это золото.

Меня передёрнуло.

Сел за руль. Закрыл дверь. Тишина. Запах масла, бензина, старого пластика. Мой запах. Мой мир. Тут нет камер, нет братан, нет ты модель?. Тут есть руль, педали и дорога.

Достал зажигалку. Щелчок. Пламя. Три секунды. Глаза на огне, и всё остальное - пропало. Пропал Кирилл с его тремя миллионами. Пропал Кащей с его трехстами тысяч. Осталось пламя. Маленькое, рыжее, живое.

Щелчок. Убрал.

Передача. Обороты на три тысячи. Движок загудел - низко, утробно. Голодный звук. Хороший звук.

Девчонка в дутой куртке и мини юбчонке вышла на середину дороги. Подняла руки.

Раз.

Два.

Руки вниз.

Я отпустил сцепление.

Evo рванула так, что меня вдавило в сиденье. Турбина взвыла - тонкий, злой звук, как будто кто-то провёл ножом по стеклу. Спидометр: шестьдесят. Сто. Сто сорок. Сто семьдесят. Мир за лобовым стеклом стал полосой размазанного света.

GT-R шёл рядом. Чуть впереди. Его фары - две белые точки по встречке. Пятьсот с лишним лошадей против моих трёхсот двадцати. На прямой ему не выиграть. Не выиграть, Филипп. Не на прямой.

Вышка. Красный мигающий огонь впереди. Ближе. Ближе.

GT-R начал тормозить - за двести метров. Широкий, аккуратный разворот. Кирилл - рафинированный мальчик с отбеленными зубами - не хочет рисковать. Ему главное - контент, а не победа.

А мне - победа.

Я не тормозил. Сто двадцать. Ручник. Руль влево.

Evo пошла боком. Покрышки завизжали - звук такой, как будто кто-то рвёт ткань, только громче. Мир закрутился - огни, темнота, огни, темнота. Секунда. Одна секунда, когда непонятно - удержу или нет. Когда машину тащит, и ты не знаешь, хватит ли сцепления, хватит ли асфальта, хватит ли тебя.

Самая честная секунда в моей жизни. Каждый раз - самая честная.

Удержал.

Покрышки поймали асфальт. Руль - прямо. Газ в пол. Evo выстрелила обратно, к финишу.

В зеркале - GT-R только заканчивает разворот. Далеко. Очень далеко.

Два километра. Сорок секунд. Финиш.