Читаем Penthouse онлайн бесплатно

penthouse

[penthaus]

1) тент, навес над дверями.

2) фешенебельная квартира, особняк на крыше небоскреба; пентхаус.

3) надстройка на крыше¹.

День хорош, мир хорош,

Все найдешь, все возьмешь.

Все вертится².

Каждый из нас выводит гулять свою мысль впереди себя, как обезьяну на поводке. Когда читаешь, имеешь дело с двумя такими обезьянами: одной своей и одной чужой. Или, что еще хуже, с одной обезьяной и одной гиеной. Вот и смотри, чем кого накормить. Ведь вкусы у них разные…³

Ему снилось, что он бежит по полю.

Радостно и взахлеб.

Он бежит, раскинув руки в стороны, словно стремясь обнять весь мир. Он бежит, подняв лицо к небу и широко раскрыв глаза. И ветер дует ему в спину. И когда он, делая следующий шаг, отрывается от земли – он летит. Недолго, но летит.

Он бежит, потому что не может не бежать. Так же, как художник, который всем своим сердцем чувствует сильное желание воссоздать на холсте то, что он видит перед собой, не может не рисовать. Так же, как писатель, который всем своим сердцем чувствует сильное желание запечатлеть на бумаге образ, возникший в его голове, не может не писать.

Ему захотелось бежать. И он бежит, глубоко вдыхая полной грудью весь этот мир, чувствуя его всем своим телом, каждой своей клеткой. И от этого становится радостно.

Из его души вылетает звонкий смех.

Он бежит и дарит свою радость этому миру.

Рядом с ним, то обгоняя, то отставая, несется породистый немецкий дог платинового окраса размером с небольшого теленка. На шее у этого пса в такт его бега болтается золотая монета, прикрепленная к кожаному ошейнику, усеянному блестящими камушками.

И они бегут вместе.

Но это лишь сон. Он знает об этом, потому что видел эту картину неоднократно. Видел всю – от ее начала и до ее завершения. И он прекрасно знает, чем все это закончится. Чем закончится его БЕГ.

Закончится очень быстро. И он наслаждается последними мгновениями своего СЧАСТЬЯ.

Он разбежался, прыгнул с невысокого пригорка и, приземлившись, по пояс влетел в трясину болота. Этот эпизод сна тоже был настолько хорошо знаком ему, что уже давно не вызывал ни удивления, ни страха.

Трясина, ощутив тяжесть жертвы, с громким бульканьем и чавканьем принялась его засасывать. И, когда дог приблизился к краю болота, на поверхности зыбкой топи была видна лишь голова его хозяина.

Пес ничего не мог сделать, кроме как беспокойно бегать туда-сюда вдоль берега, поскуливая на все лады, и время от времени приседать, а потом продолжать свои хождения возле исчезающей в бездонном болоте человеческой головы.

Нос и рот уже облепила прохладная грязь, но он мог дышать, ведь это сон, и все еще видеть, как верный пес нетерпеливо ожидает его на берегу. Ему показалось – собака решила, что это игра, и ей всего лишь хочется продолжить стремительный БЕГ, и она просто ждет, когда же хозяин вылезет из болота. Пес не понимает, что по прошествии нескольких секунд его хозяин исчезнет, и он больше никогда его не увидит.

Впрочем, собаке будет все равно.

После того, как исчезнет в болоте макушка человеческой головы, пес посидит немного возле берега, потом почешет себе за ухом, пойдет туда, куда глядят его собачьи глаза, забудет о случившемся ровно через десять секунд и будет бесцельно бродить по своему черно-белому миру.

Но он не увидит продолжение сна, потому что прохладная грязь уже поднялась на уровень глаз и закрыла для него этот мир.

Наступила тьма. И он проснулся.

Проснулся, открыл глаза и не смог понять, где он. Чтобы внести ясность в пространственную ориентацию, принял полусидящее положение и увидел, что находится в незнакомой ему кровати, плотно придвинутой к стене справа.

В метрах трех перед собой он обнаружил стену, украшенную довольно большой картиной.

Художник изобразил двор дома. В центре стоит изможденная, с потупленным равнодушным взором, грустная молодая девушка в потрепанном платье. Рядом с ней – интеллигентный господин в длинном сюртуке, черной треуголке и с тростью. Его правую руку благоговейно и искренне целует женщина в белом чепчике, видимо, мать девушки. Наверное, этот милостивый благодетель был инициатором ее освобождения.

Другой человек, скорее всего по приказу господина в треуголке, суетливо снимает с девушки цепи. Избавления от тяжелых оков ожидают и другие, ей подобные, которых живописец изобразил прикованными к деревянным столбам. Или им было все равно?

Понятно было одно – в те отдаленные времена воспроизведенное на картине событие не получило какой-либо однозначной оценки в обществе. Об этом свидетельствовала окружающая главных действующих лиц многочисленная толпа людей в разнообразных позах и с разными выражениями лиц: негодующими и удивленными, испуганными и радостными.

Хотел более подробно рассмотреть картину, в том числе и второстепенных персонажей, но решил оставить это занятие «на потом», а в первую очередь все-таки определить, где же он сам сейчас находится.

Поэтому продолжил осмотр помещения, отталкиваясь от исходной точки – картины на стене.

Прямо под картиной расположился современной модели комфортный диван желтого цвета.

Справа от картины, в той же стене, у которой стояла его кровать, он увидел высокую белую двустворчатую дверь.

В центре комнаты, как раз напротив картины, находился большой круглый стол, окруженный беспорядочно расставленными пятью табуретками.

Возле противоположной ему стены перпендикулярно к ней и рядом с высокими широко открытыми зарешеченными окнами стояли две такие же, как у него, кровати. На одной из них сидел задумчивый человек в спортивном костюме и тапочках на босу ногу. Возле этих кроватей, как и возле своей, он заметил небольшие тумбочки с ночниками.

На улице, на фоне искренне радостного щебетания птиц, ярко светило утреннее солнце.

Свой обзор он завершил взглядом вверх. Свежевыбеленный потолок находился непривычно для него высоко – где-то под метра три.

Обстановка ни о чем знакомом не напоминала. Решетки на окнах смутно ассоциировались то с медвытрезвителем, то с психиатрической лечебницей, а то и с секретной лабораторией службы безопасности.

«Хотя… решетки в наше время ставят всюду. Это – не показатель», – подумал он. Но все же ощущение казенного быта, несмотря на привлекательность интерьера, укоренилось в нем.

Больше вариантов не было. И он решил пойти другим путем – вспомнить во всех подробностях все, что делал вчера: от начала до завершения дня. Таким образом надеялся выстроить последовательную цепочку событий, в конце которой предполагал увидеть место, где он остался ночевать.

Но файлы и папки краткосрочной памяти были пусты, как коридоры средней школы после уроков.

Это его не удивило. Давно заметил, что в жизни случаются деньки, которые, в силу тех или иных обстоятельств и событий, не оставляют после себя ни следа, ни намека, ни воспоминаний.

Ему становилось все забавнее. Росло желание и даже появился некий азарт к тому, чтобы разобраться в этой «непонятке», тем более что вместе с ним в палате или в номере (он остановился на двух вариантах – либо это больничная палата, либо отельный номер) находится еще один человек и, быть может, он знает больше о пространственных ориентирах их местопребывания.

В его мыслительном процессе наступила пауза, и он ощутил на себе одежду. Сначала подумал о пижаме, но не смог припомнить, чтобы он когда-либо пользовался ею в своей обыденной жизни. Поэтому пришел к выводу, что это другая одежда.

С целью узнать правильный ответ высунул из-под одеяла правую руку, посмотрел на рукав и оказался прав – на нем костюм – дорогой шикарный костюм из мягкой добротной ткани. Собственно, фасон классически прост, но качество таки имеет значение, и оно выше всяких похвал. Потому-то в костюме настолько удобно, что, заснув в нем, не чувствуешь дискомфорта и, не зная, что на тебе одето, его можно спутать с пижамой.

«Один ноль в мою пользу», – поздравил он себя с первым успехом сегодняшнего дня.

Двумя секундами позже снял одеяло с груди и рассмотрел костюм подробнее. К более пристальному исследованию его принудила мысль, что костюм чужой, хотя ему впору. Мысль же эта возникла после того, как не смог ответить себе на вопрос: «Носил ли я именно такой прежде?». Другими словами, он видел этот костюм на себе впервые.

Через несколько минут выяснилось – не может припомнить, во что же он вообще обычно одевается. Ведь если костюм чужой, то на нем, наверное, была какая-то другая одежда. Какая именно, пока оставалось загадкой.

«Странно…» – подумал он.

От соседних кроватей к нему донесся короткий звуковой сигнал наручных электронных часов. Сразу после этого в дверь резко вонзился то ли ключ, то ли другой металлический предмет. Дверь открылась вовнутрь, продемонстрировав ему, что ручка на ней отсутствует.

Из коридора послышался мужской голос:

– …Странно, Оленька, то, что манифестация основных симптомов болезни произошла после приема пациентом безобидных химиотерапевтических средств…

Голос звучал приглушенно, монотонно и тянулся медленно, как резина.

Вообще, всем, кто впервые слышал этот голос, казалось, что его обладатель находится под воздействием как минимум транквилизаторов; либо возникала версия, что человек пребывает в трансе или в глубоком гипнозе.

Присутствовали и другие мнения на этот счет, но все их можно смело опустить, в том числе и вышеперечисленные, поскольку ни одно из них не соответствовало истине.

А правда была в том, что Леонид Яковлевич – профессор и заведующий 15-м отделением психиатрической клиники, в далеком прошлом во время прохождения родовых путей из утробы в сей бренный мир перенес незначительную травму и повредил при этом в одном из полушарий головного мозга речевой центр. Об этом в соответствующих медицинских документах имелась запись, подтвержденная размытыми фиолетовыми печатями и неразборчивыми подписями.

Сам же Леонид Яковлевич считал, что «нету худа без добра», ведь, благодаря своему голосу, он легко вводил в гипнотическое состояние большинство своих собеседников и непринужденно ими манипулировал во имя личного жизненного комфорта.

В палату вошли люди в белых халатах. Доктор лет 50-60 с проблесками седины в темных волосах привлек его внимание своим слегка одутловатым лицом. Он был гладко выбрит. Белые лацканы халата обрамляли голубую рубашку и галстук в бело-красную полоску. Из нагрудного кармана торчал золотой колпачок перьевой ручки.

Его сопровождала, неся истории болезни, среднего роста молоденькая девушка с аккуратно зачесанными и заплетенными в длинную тугую косу волосами. Халат на ней был другого фасона – с завязками сзади. Пальцы ее правой руки сжимали простую пластмассовую ручку в положении готовности № 1 тут же записать какие-либо указания или распоряжения своего старшего коллеги.

Она все еще внимательно слушала Леонида Яковлевича, но тот уже закончил.

Дверь закрылась, начался обход.

– Ну что, Кондратий? Места себе не находите? – доктор явно обращался к нему, поскольку смотрел ему прямо в глаза.

Он ничего не успел понять и лишь удивленно моргал, пытаясь как-то ответить на вопрос:

– А…Э…

Вместо него продолжил его сосед:

– Если вы имеете в виду меня, доктор, то я здесь.

Теперь удивился профессор и повернул голову в сторону окон. Человек в спортивном костюме от известного культового бренда «###⁴» вопросительно смотрел на врачей.

Предстояла короткая, но мучительная немая сцена. Однако Оленька разрядила обстановку:

– Леонид Яковлевич, это, – она показала рукой на него, – новый пациент, поступил вчера. И попал к нам совершенно случайно…

Леонид Яковлевич опешил. В 15-ое отделение случайно никто никогда не попадал. Ни разу за все время его 35-летнего трудового стажа в этой ячейке сети государственных здравоохранительных учреждений ничего подобного не бывало. Только по блату! Иногда по большому.

15-ое отделение, созданное на четвертом этаже психиатрической клиники в начале 70-х годов 20-го века, предназначалось для курирования и лечения случаев нервно-психических расстройств исключительно у партийной элиты, их родственников или близких друзей их семей. Здесь были созданы особые условия и действовали иные правила, кардинально отличительные от существующего и по сей день принудительного режима в других отделениях.

В начале 90-х, согласно веяниям нового времени, отделение перешло на хозрасчет и самоокупаемость. При этом коллектив единомышленников во главе с Леонидом Яковлевичем сохранил верность своей главной миссии – лечить только особых людей, как говорится, сливки общества. VIP-персон, если хотите.

Об особенностях отделения, его профиле и специфике знали немногие. А те, кто знал, именовали его в просторечии «ПЕНТХАУС». Такое название появилось отчасти оттого, что отделение находилось на последнем этаже клиники, а отчасти от заоблачной таксы за услуги, предоставляемые в нем.

Леонид Яковлевич был готов сиюминутно яростно негодовать по поводу нарушения незыблемой традиции лечебного заведения. Но не хотел этого делать в присутствии пациентов.

Чтобы сдержать себя от неудержимого порыва «рвать и метать», он засунул руки в карманы халата, слегка наклонил голову и негодующе мрачно спросил:

– Как это «случайно»?!

Оленька, конечно же, знала, как отреагирует заведующий на эту новость, и была готова четко объясниться:

– Леонид Яковлевич, наши санитары подобрали его возле ворот больницы. Они подумали, что это наш Кондратий. А он был в сумеречном состоянии сознания и не мог ни подтвердить, ни опровергнуть заблуждение младшего медицинского персонала. А санитары рады стараться, подхватили тело и доставили в его, как они себе думали, палату. Я вчера вечером заступила на дежурство, спросила, почему в палате посторонний и кто он такой. Выяснилось, что санитары напутали. И, откровенно говоря, я очень удивилась, так же, как и вы, когда его увидела. Определенное общее сходство, конечно же, есть. Но если бы санитары обратились к дежурному врачу, то все было бы в порядке. А так, не выбрасывать же его было среди ночи на улицу! Санитары напутали, Леонид Яковлевич.

– Как это «напутали»?! – Леонид Яковлевич не верил своим ушам и судорожно сжимал кулаки в карманах халата.

Оленька глубоко вдохнула и протараторила:

– Ну, вы же сами, Леонид Яковлевич, когда вошли, подумали, что он – Кондратий. Не мудрено, что санитары ошиблись.

Заведующий активно переваривал полученную информацию. Оленька, затаив дыхание, напряженно ожидала – сделать замечание профессору, пусть даже в такой форме, чревато неприятностями. Но Оленьке, по большому счету, терять было нечего: появление постороннего без нужных на это санкций или очень уважительных причин уже тянуло за собой как минимум лишение части зарплаты (Леонид Яковлевич наказывал вверенных ему коллег по ремеслу исключительно рублем, точнее, евром), а так у нее появился шанс избежать финансовых потерь.

Леонид Яковлевич внял голосу логики и разума, мужественно укротил приступ ярости, после чего безучастным голосом спросил у него: