Читаем Пеликан онлайн бесплатно

Маленький городок на побережье Адриатики некогда был частью Османской империи, затем империи Габсбургов, теперь же он в составе Югославии. Перемены обходили это местечко стороной, и довелись почтальону Андрею совершать свой привычный круг столетием ранее, он застал бы почти в точности такой же город. Ветхие дома заменили другими, но в том же стиле, и лишь на серых склонах высились новые районы с бетонными многоэтажками, которые, правда, не попадали в участок Андрея, разносившего почту в старой части города — хитросплетении улочек, спускавшихся вниз к портовому бульвару, крайне любопытному с точки зрения градостроительства благодаря заложенной в послевоенные годы Народной площади и бывшей резиденции эрцгерцога.

Бульвар украшала длинная вереница пальм, некогда высаженных в честь визита Тито. Массового туризма здесь не было, поэтому пешеходная зона теряла всякий смысл — все давным-давно парковались как хотели.

Живописный рыбацкий порт и голубая береговая линия к северу и югу от бухты радовали глаз; городок мог похвастаться фуникулером и весьма примечательным музеем часов. Несмотря на очевидные достоинства, этот забытый богом уголок находился на задворках европейской истории. Здесь не происходило ровным счетом ничего, город производил на свет и хоронил целые поколения своих детей, так и не снискавших мировой славы.

Быть может, эти мнимые прелести и стали для городка роковыми: симпатичный, но слишком уж тесный и недостаточно красивый, он уступал Задару и Дубровнику. Путеводители вот уже почти столетие восхваляли местные красоты, но городок так и не обрел настоящей популярности. Промышленности и торговли по большому счету там тоже не было, для нужд сельского хозяйства побережье оказалось малопригодным.

В юности Андрей играл в основном составе футбольной сборной, сначала нападающим, потом вратарем.

Помимо музея часов, особый шик городу придавали пеликаны. Они прилетали сюда каждый год и оккупировали бульвар. Появление этих невероятных розовых существ всякий раз будоражило суеверное воображение. Несколько месяцев они отъедались, а потом возвращались в Африку.

Все дома в городке были с высокими потолками, окна прятались за ставнями из твердых пород дерева и с частыми ламелями, а приоткрывались лишь в часы вечерней и утренней прохлады. Лестницы, как нарочно, узкие и душные, как будто строители не предполагали, что жильцам нужно ходить туда-сюда, — так что люди предпочитали оставаться дома. Электропроводка представляла собой хаос из не изолированных должным образом проводов, к тому же была такой древней, что горожане предпочитали не трогать этот атавизм, напоминавший доисторическое корневище. Водопровод и канализация пребывали не в лучшем состоянии.

Еще здесь был стадион для собачьих бегов, расположенный на труднодоступном пыльном пустыре к востоку от соляных бассейнов.

Строительством фуникулера в 1892 году руководил инженер, спроектировавший знаменитую Неробергскую канатную железную дорогу в Висбадене. Благодаря этому чуду инженерной мысли трехсотметровое расстояние между станцией у подножия холма и православной церковью на его вершине можно было покорить без двигателя — используя запатентованный принцип водяного балласта, тянувшего вверх второй вагон за счет добавленной массы первого. Резервуар пополнялся из горного водохранилища, так что дорога работала практически без затрат. Проблема была только в том, что народное достояние, некогда весьма популярное, теперь оказалось никому не нужным.

И лишь один человек изо дня в день поднимался к памятнику героям войны времен социализма, установленному на месте разрушенной базилики. Это был Йосип Тудман — машинист и кондуктор фуникулера, коротавший здесь свой обеденный перерыв.

Обычно он обслуживал фуникулер в одиночку — со станции по крутой тропинке поднимался на самый верх, пополнял бак ожидающего там вагона водой, затем спускался и занимал место в окошке кассы. Поначалу служебными инструкциями не пренебрегали и в каждом из вагонов находилось по машинисту, но теперь пустой вагон следовал вовсе без персонала.

От нижней станции до дома Йосипа рукой подать, так что он мог спокойно обедать в семейном кругу, но его брак не сложился, и поэтому он запирал кассу, поднимал себя наверх в одном из вагонов красного дерева и целый час наслаждался одиночеством.

Йосип и сам был одним из национальных героев. Фигуры больше натуральной величины со штыками наголо в бронзовом порыве стремились сорваться с постамента, куда присел пообедать машинист фуникулера. Ветеран войны, награжденный орденом Югославской народной армии, Йосип получил эту работу за былые заслуги.

Он сидел на серой вершине холма, жевал салями, смотрел на спокойное море, город внизу и прямые рельсы фуникулера и вообще ни о чем не думал. Это состояние Йосип любил больше всего, ведь когда его посещали мысли, это были сплошные переживания. Переживания о ребенке и о том, на какое еще злодеяние способна женщина, родившая ему дочь. Но если ничего не происходит, то и неприятностей нет. Он снял фуражку и прислонился к бронзовому сапогу героя.

Ровно в два часа Йосип заполнял резервуар вагона, запускал дорогу и ехал вниз, чтобы снова занять место за кассой. Иногда он спускался по склону пешком, и тогда получалось сэкономить на очередном подъеме. У него была лицензия на продажу билетов государственной лотереи, а перед киоском стояла проволочная вертушка с газетами и журналами — заработать на этом не получалось, но и затраты не требовались. Единственным, кто проявлял интерес не только к местной газете, был почтальон Андрей: раз в неделю он покупал лотерейный билет, а еще все издания с цветными фотографиями на обложке, желательно принцессы Дианы.

Андрей был очень высокого роста, но в бытность вратарем не смог извлечь из этого пользу, оказавшись нерасторопным и не особо спортивным. Сам он считал такое выдающееся телосложение достоинством, но потом понял, что над его ростом, огромным носом и исполинским размером обуви окружающие скорее смеялись. Этого он человечеству так и не простил.

Около пяти часов в день у Андрея уходило на то, чтобы рассортировать почту и разнести ее по адресам; доставкой он любил заниматься не прохладным утром, а в полдень. В обед почти все спали, закрыв ставни, и он становился единственным владыкой империи, не считая нескольких котов. Почтальон ездил на высоком велосипеде с двойной рамой, корзиной для посылок впереди и двумя прорезиненными сумками сзади. Несмотря на весьма скромный почтовый оборот, Андрей мнил себя человеком, на котором замыкаются все пути, связывающие их городок с внешним миром. Он толкал свой тяжелый велосипед с полупустыми сумками по самым крутым переулкам, приподнимал его на ступенях, а в конце пути мчал вниз по асфальтированной улице Миклоша Зриньи в порт, прямо к своему дому. Только тогда он снимал черную фуражку и пристегивал велосипед — собственность почты — к оконной решетке своей квартирки на цокольном этаже.

Вскрывать письма он начал еще в ранние годы службы. Ему нравилось воображать, что маршал Тито наградит его за бдительность и предотвращенный капиталистический заговор. Конверты Андрей осторожно держал над паром, изучал содержимое и снова аккуратно заклеивал, положив на ламинированную столешницу. Ничего примечательного он так и не обнаружил, однако четкость собственных действий приносила ему чувство глубокого удовлетворения. Правда, Тито давно умер, принцесса Монако тоже, и мир уже никогда не будет прежним.

Андрей отправился на пляж в надежде найти новую даму сердца. Ясный сентябрьский день вселял оптимизм. Иностранка — вот кого он искал, с местными шансы равны нулю. На нем были плавки и рубашка с короткими рукавами, застегнутая только наполовину. Андрей надел солнечные очки, однажды забытые кем то на бульварной скамейке, но они были ужасно темные и исцарапанные, поэтому видел он не много. На мгновение ему показалось, что мечте суждено сбыться. На камнях у моря перед гостиницей «Эспланада» загорала девушка. Совсем одна. Она была в бикини и лежала на спине, согнув в колене белую ногу.

Андрей приближался к ней медленно, хотя бы потому, что сквозь солнечные очки почти ничего не видел. Время от времени он наклонялся и делал вид, что ищет ракушки.

Если девушка и заметила его, то не подала виду. Ноги она широко раскинула, так что, подойдя ближе и сняв очки, он заметил под тканью плавок изгиб ее женских прелестей. Пока нельзя было понять, насколько девушка симпатичная и можно ли рассчитывать на совместное будущее, но попытаться стоило.

— Добрый день, — начал он. — Я Андрей.

Она не ответила. На покрывале рядом с ней лежали ключи от гостиничного номера на огромном брелоке в виде латунного шара и тюбик солнцезащитного крема.

— Могу я угостить тебя мороженым? В «Эспланаде» отличные сорбеты.

Если дама американка, на что Андрей очень надеялся, то она его не поймет. Но девушка ответила на чистом хорватском:

— С удовольствием. Мне лимонное.

Когда он вернулся, девушка уже сидела, и Андрей обратил внимание на ее грудь, наличие которой вызывало сомнение, пока она лежала на спине. У нее были очень маленькие груди, довольно широко расставленные, как и ее глаза. Она съела все мороженое, то и дело поглядывая на ухажера. Невероятно интимно.

— Может, еще по одному? — сказала она.

— А давай! — воскликнул Андрей, почти ликуя, и побежал вверх по деревянным ступеням в «Эспланаду» к прилавку с мороженым.

Родство душ, не иначе. Через полчаса он уже рассказал ей о себе все, а она поведала, что ее любимый цвет — фиолетовый.

— Невероятная удача, что мы встретились, — сказал Андрей. — А я ведь мог быть на службе, и тогда бы мы разминулись.

— А чем ты занимаешься? — спросила она.

— Позже расскажу, — улыбнулся он немного загадочно и по-верблюжьи ловко поднялся.

Когда он вернулся с новой порцией сорбета, она сидела на песке в облаке сигаретного дыма. Андрей рассердился — ему не нравилось, когда женщины курят, тем более на улице. Надо будет позже обсудить. Но то, что он увидел потом, затмило все. Перед девушкой лежал вынесенный на берег осьминог, и она завязывала ему щупальца.

— Так нельзя! — ужаснулся он.

— Разве? — процедила девица с сигаретой в зубах. — Это еще почему? Только посмотри на это отвратительное, мерзкое существо. — Она потянула беспомощно извивающиеся щупальца за кончики.

— Отпусти немедленно! — возмутился Андрей.

— Тебе что, неприятно? — съязвила она и затушила об осьминога шипящий окурок.

— Ты жестокая!

— А ты слюнтяй.

Андрей отвернулся, а потом услышал, как плюхнулся в море выброшенный моллюск.

Три недели он был сам не свой, все валилось из рук. Если мир так плох, рассуждал он, ставя на плиту чайник со свистком, то нет ни одной причины быть идеальным. Божественной Грейс больше нет. Диана, конечно, тоже красотка, но ей не хватает благородства, а Софи Лорен и вовсе не в его вкусе.

Из сегодняшней почты он извлек и вскрыл только один конверт. Андрей сразу понял, что письмо интересное, когда увидел номер.

Номера обычно ставили на письмах с объявлениями о знакомстве: мужчина ищет женщину или женщина ищет мужчину. Такова человеческая природа.

Почерк на конверте Андрей узнал сразу. Хочешь сохранить анонимность, думал он, пиши печатными буквами. Какой же идиот этот Йосип Тудман! Его почерк почтальон прекрасно знал, потому что каждую неделю привозил журналы и уезжал с квитанцией. Интересно, что задумал Йосип Тудман.

Оказалось, что письмо было адресовано некой даме в Загребе, желающей познакомиться с «заботливым, приятным господином, возраст значения не имеет». Йосип предлагал первое свидание на своем фуникулере или, если будет удобнее, в каком-нибудь загребском кафе. Письмо было составлено по всей форме, но несколько коряво; он, Андрей, справился бы куда лучше. Свой адрес Тудман не дал — и правильно сделал, с такой-то ревнивой женой, зато указал телефон станции фуникулера — а вот это уже умнó.

Это нужно сфотографировать. Андрей положил письмо на полосу солнечного света, падавшего на стол сквозь жалюзи низкого окна, и достал свой кодак. Он выставил то же фокусное расстояние, на каком снимал бабочек на цветах, ставших потом сюжетом для открыток. Для большей выдержки он взял штатив. Проявлять Андрей не умел, хотя его полуподвальную комнату можно было полностью изолировать от света. В ателье эту пленку тоже не сдашь — старый Шмитц когда-то печатал снимки бабочек и теперь тщательно изучал каждый его негатив. Нужно было найти другое место.

Такая возможность представилась, когда его бывший футбольный клуб поехал в Риеку. Команда играла гостевой матч, и его пустили в автобус за компанию. Не дожидаясь перерыва, Андрей отправился в город и в конце концов выбрал небольшое фотоателье на бульваре рядом с гостиницей. Наверное, здесь целыми днями проявляют любительские снимки туристов и не очень-то пристально их рассматривают, размышлял он. Оказалось, что фотографии будут готовы только через сутки, а значит, придется либо не ехать сегодня на автобусе, либо возвращаться в Риеку еще раз. Оставлять в фотоателье свой почтовый адрес было слишком опасно. Андрей успел на поле к самому окончанию матча, проигранному со счетом восемь — ноль, и решился на крайнюю меру — переночевать в Риеке. Андрей подошел к тренеру сообщить, что хочет полюбоваться городскими достопримечательностями. Тот швырял в багажное отделение спортивные сумки, будто в них лежали трупы.

— Дело твое, — ответил он.

И вот Андрей впервые в жизни заночевал в гостинице, той, что находилась неподалеку от фотоателье. Он был чрезвычайно взволнован, не успокаивал даже затхлый запах постели. По улице то и дело шныряли машины, а из-за тонких штор в номере все никак не наступала ночь. Но дело того стоило: в одиннадцать часов утра в обмен на восемь динаров ему выдали тонкий желтый конверт с фотографиями и негативами в отдельном кармашке.

Пять снимков тудмановского письма вышли практически одинаковые. С помощью лупы можно было с легкостью разобрать слова, только вот зачем? Тудман и так прекрасно помнил, что он там написал.

Андрей ликовал. Он один владеет этой тайной. Почтальон толкал велосипед вверх по крутым переулкам, смотрел на фуникулер, поднимавшийся от городских крыш прямо к вершине холма с памятником, и воображал: вот захочу и заставлю эти вагоны остановиться.

Против Тудмана лично Андрей ничего не имел. Они были едва знакомы, даже кафе посещали разные. Конечно, Тудман ветеран, имеет награды, поэтому даже немного досадно, что жертвой оказался именно он. Но Андрей придерживался мнения, что судьба беспристрастна: если дело того требовало, сам маршал Тито приносил в жертву старых товарищей.