Читаем Печаль онлайн бесплатно
Печаль
Рассказ про море, размышления о прожитых годах, о цели всей жизни и, конечно, про игру в шахматы.
Проза / Малые литературные формы прозы: рассказы, эссе, новеллы, феерия / Самиздат, сетевая литература / Современная прозаAnnotation
Рассказ про море, размышления о прожитых годах, о цели всей жизни и, конечно, про игру в шахматы.
Пьер Мари
notes
1
2
3
Пьер Мари
Печаль
Черные, как дым, облака показались на горизонте. Ветер все усиливался и усиливался, он волновал море. Вскоре начнется гроза. Неизвестно было, когда разразится шторм.
Однако сильный ветер и кучевые облака не сильно волновали сидящего возле берега старика. Он не боялся непогоды, не боялся моря. Море, бескрайнее и крайне бессердечное, как казалось старику, было самым родным для него. После всего случившегося печаль мучила старика, и только море могло утопить его печаль.
Вскоре вдали грянул гром, а между облаками свирепствовала молния, и старик быстрыми шагами пошел в сторону гостиницы, где он жил уже почти полгода. Около крыльца старика встретил хозяин гостиницы.
— La vetero estas malbona, cu, amiko?1 А ты ведь даже и не поторопишься домой?
Старик усмехнулся.
— Certe.2
— Не хочешь ли выпить со мной, а, amiko3? У меня найдется прекрасное вино!
— Не откажусь.
Старик и хозяин зашли в гостиницу. Тем временем начался шторм.
Усевшись, хозяин налил вместо обещанного вина водку, а после принес холодное пиво. Старик не стал пить водку, но от пива отказываться не стал.
— Зря ты, конечно, от водки отказался. Ничего прекраснее ее нет, а?
Старик кивнул.
— К нам, кстати, две семьи заехали сегодня. — после недолгой паузы произнес хозяин — Слышал?
— Кто они? — без особого интереса спросил старик.
— Одна семья точно немецкая. Вторая — то ли испанцы, то ли португальцы. Черт их разберет! — хозяин рассмеялся. — Черт разберет их быструю речь. А вот немецкий говор я всегда узнаю. Ругаются эти испанцы не хуже остальных, а, может быть, даже лучше. Да только не отличишь их от португальцев. Ей богу, на одно лицо.
В обширную комнату, в которой они сидели, вошел мужчина. На вид старику он показался уж слишком молодым: его лицо было похоже на лицо младенца, улыбка была такой наивной, что старику становилось не по себе, его голос был чересчур высоким и не таким грубым и низким, какой был у старика.
— А вот и немец! — шепотом сказал хозяин.
Немец сел поодаль от них и стал разглядывать фотографии. К нему подсел мужчина, по-видимому тоже немец, и они вместе стали обсуждать, как показалось хозяину, свою Родину, те города, в которых они родились. Старик слышал и понимал их, но старался не слушать.
Хозяин после двух рюмок стал пьянеть.
— А где твоя Родина, а, amiko? — спросил он после долгого молчания.
— Моя? Хотел бы я знать …
После недолгих раздумий старик произнес:
— Нет у меня ее.
— Как так? — заикаясь, еле-еле проговаривая слова, спросил хозяин — Где же твой дом?
Старик пожал плечами.
— Мой дом здесь, у моря, разве это не ясно?
Собеседник покачал головой.
— Вижу же, что ты врешь — произнес хозяин — вон, погляди на них — чуть тише сказал он — они свой дом обсуждают. У немцев есть Родина, у испанцев есть, а твой же дом где находится? Не у пляжного же берега, верно?
Старик хотел было рассмеяться на это глупое суждение, но вдруг задумался. Действительно, родной дом — это нечто большее, чем просто море и пляжный берег.
Вопрос хозяина сильно задел старика. Оно еле сдерживал себя от слез. Вечерняя печаль и так его замучила, так еще и такой тяжелый вопрос поверг его в ступор.
— Выпей — легче станет — произнес хозяин, ощущая вину за свои слова.
Он отпил немного и тут же почувствовал, как все его тело будто бы оживилось. Он почувствовал тепло, которое блуждало по всему телу. Но старик знал: это всего лишь иллюзия. Алкоголь лишь на время останавливает поток бесконечных мыслей, обволакивает тьмой неведения.
Тем временем к немцу пришел его сын с шахматной доской. Они разложили фигуры, и отец начал рассказывать своему сыну правила этой игры.
Он рассказывал медленно про каждую фигуру.
— Это что за фигура?
— Слон!
— А эта?
— Конь!
— Молодец! Ну, иди к маме, завтра утром сыграем!
Мальчик ушел к себе в комнату, прихватив собой шахматы, а его отец подсел к хозяину и старику. Хозяин очень охотно разговаривал с немцем, и они на мгновение забыли про старика.
Старик молчал. Он чувствовал себя лишним в этой компании веселых людей. Как и 20 лет назад, старик чувствовал, что отравляет воздух своей печалью, которая преследовала его с самого детства.
Детство старика было обычным и даже радостным. Таким же было и его юность, и взросление. В такой безмятежности прошли 55 лет сплошного одиночества и печали. Но откуда же они взялись? Старик не знал ответа. Он искал спокойствия, хотя вся его жизнь была штилем и олицетворением гармонии. Чего же он искал?..
Старик не стал мучить их своим печальным лицом. Он пожал им руки и ушел к себе. Его всю жизнь мучила бессонница, но на этот раз он спал крепким сном. Ему даже снились сны. Снились самые постыдные моменты его жизни, снились и радостные моменты — словом, ему снилась его жизнь, которая будто бы уходила от него, проходила мимо него.
Проснулся он как обычно рано и поплелся к морю, к тому мятежному, неспокойному морю. Спустившись со второго этажа в общую комнату, где вчера он пил вместе с хозяином, он увидел того мальчика, который, по-видимому, изучал шахматы. Старик, не заметив мальчика, не обратив внимания на его приветствие, направился к берегу.
Берег приносил спокойствие старику. Он сидел на песке в полном одиночестве, и только теплые волны грели его душу.
Старик вспоминал свою жизнь. Была ли его жизнь печальной? Нет, не была. Она была обычной, простой, самой что ни на есть хорошей; старик всю свою жизнь жил мечтой, жил одной единственной задачей, которая до сих волновала его сердце. Мечта эта стала впоследствии его навязчивой мыслью; много времени он уделял простому на первый взгляд вопросу: как прожить жизнь достойно, осмысленно, оставив после себя неплохое наследие? Ведь в этом подлинное счастье: умирать, зная, что созданные тобою творения переживут тебя, весь мир людской и саму смерть?
Подобный размышления не давали ему покоя: он знал, что должен работать ради этой задачи, но всегда чего-то да не хватало. Старик с улыбкой вспоминал свою молодость; в то время, как все его сверстники жили обычной студенческой жизнью, он работал. Выходили неплохие стихи, маленькие рассказы, впрочем, которые постоянно ему не нравились; в них не было того, что было у авторов, которые все-таки в схватке со смертью одержали победу — в рассказах не было той живости, правды, быть может, какого-то особенного мастерства. Года летели, летели крайне быстро. Время играло против него. После того, как прошла студенческая жизнь, началась новая и более унылая жизнь — жизнь обычного рабочего, чье существование похоже на бесконечную череду одних и тех же событий. Осознание того, что рано или поздно он проиграет сражение, сводило его с ума; неужели он был не достоин, чтобы создать хоть что-то ценное? Примерно в то время из-под его пера вышел неплохой сонет в духе Шекспира:
Сонет был прекрасен, и все-таки предпоследнее четверостишие сводило его с ума; оно будто было взято из другой его работы, ломало основное настроение, привнося в него какую-то особую дерзость и буйство.
И вот, прошли года, и старик в поиске какого-то ответа поселился в этой небольшой гостинице у моря. Находясь на море и вспоминая все, что было в его жизни, он едва ли мог сдерживать себя: слезы текли ручьем из его глаз. То, что казалось ему важным в молодости и юности, разваливалось на его глазах. Смерть маячила на горизонте, а он по-прежнему писал в стол, по-прежнему был одинок. Одиночество, как и эта навязчивая идея, преследовало его по пятам. Он видел в себе талант писать, талант читать между строк и находить связь, там, где ее не было. Но ближнее его окружение едва ли могло его понять; более того, его взгляды на те или иные вещи вызывали возмущение, а «странный» образ жизни не находил отклика ни у кого. Никому не было дела до «странного писаки», который жил затворником и мечтал о несбыточном.
Успокоившись, старик взглянул в морскую даль. С утра море было прекрасно, солнце еще только-только поднималось. Морская гладь пенилась и бурлила, волны раз за разом разбивались о берег и возвращались, чтобы вновь разбиться.
«И вновь я здесь, с тобой я, море!» — шептал про себя старик, будто бы молитву, каждый раз, когда оставался наедине с морем. На самом же деле это была строчка из его неоконченного стихотворения, которое он так и не закончил.
Но на этот раз эта мысль не успокаивало его; казалось, нечто задело его кровоточащую рану так, что боль начала ныть с еще большей силой.
Уставший и изнеможенный от одиночества и своих мыслей, старик пошел вдоль берега. Он любил днем гулять по берегу до тех пор, пока силы его окончательно не покинут. Старик шагал мимо людей, людей счастливых и радостных; он шел и завидовал, хоть в душе ненавидел себя за это. Он завидовал их жизни, которая проходила так спокойно, без постоянной тревожной мысли о том, что нужно сделать, но старик и жалел их. Их жизнь проходила бесцельно, как думал он.
Вернувшись к себе в комнату, старик почувствовал скуку. Она не мучила его раньше: он был слишком занят мучившими его мыслями. Но после вчерашнего вечера он вдруг ощутил пустоту, ощутил, что нечто поселилось в нем, и никак не мог прийти в себя.
Старик метался из угла в угол, тщетно пытаясь себя развлечь и отвлечь. Наконец, он пришел в себя; день для кого-то лишь только начинался, но старик был уже сломлен этим днем.
Успокоить себя старик решил с помощью пива, которое так хорошо помогло ему вчера. Спустившись, он увидел всю ту же картину, какую видел вчера, позавчера, месяц назад, год: хозяин продолжал пить в одиночестве, иногда поглядывая на других и переговариваясь с такими же, как он, людьми; вечно спешащие семья, радостные дети, бегущие наперегонки к морю…Казалось, что жизнь не замечает призрака смерти, что она продолжает течь своей чередой, не оглядываясь назад и не замечая того, что когда-нибудь все может закончиться.
Старик оглядел их всех, и среди них заметил того самого немца, с которым он разговаривал вчера, и его сына. Они играли в шахматы, и старик неожиданно медленно, озираясь, пошел к ним. Его привлекали шахматы: они были похожи на реальную жизнь. В молодости это был, пожалуй, единственный его шанс спасти себя от муки одиночества. Среди других шахматистов
В молодости старик неплохо играл в шахматы. Каждая новая победа была для него подлинным счастьем и радостью, каждое новое поражение — сильным ударом, из-за которого он бросал эту игру, чтобы потом вновь вернуться к ней.
Немец не заметил старика, стоявшего около него. Он был удивлен тому, как его сын быстро освоил эту игру.
Партия понемногу подходила к логическому завершению. Даже несмотря на то, что мальчик только-только осваивал эту игру, у него было очевидное преимущество, которое еще нужно было реализовать.
Несколько прекрасных ходов белых, подсказанных стариком, привели к тому, что отец, не дожидаясь мата, сдался. Мальчик был счастлив; его первая победа, хоть и с чужой помощью, принесла ему огромное удовольствие.
— Присаживайтесь. — сказал немец не так добродушно, как ожидал старик, — Я удивлен! Удивлен тем, что в здешних краях есть люди, которые хорошо играют. Вы, верно, много играете в шахматы?
Старик улыбнулся не свойственной ему улыбкой.
— Вcю свою юность играл, сейчас иногда, когда время остается, играю. А вы?
— Я работал в шахматном кружке, участвовал в турнирах и сам их организовывал. Не хотите сыграть?
Старик задумался. Он уже хотел было отказаться и уйти к себе, но что-то внутри его заставляло согласиться.
Не дожидаясь ответа старика, немец разложил фигуры на доске и сделал первый ход.
— Откуда вы родом? — спросил немец, украдкой глядя на старика.
— Я местный.
— Местный? Вы — уж простите, если это не так — не очень похожи на местного…
Старик кивнул.
— Это так. Но мне все-таки привычнее называть себя местным
Немец утвердительно кивнул.
— А давно вы в этой гостинице живете?
— Не больше полугода, может, еще на полгода задержусь.
Старик прекрасно разыграл дебют, однако дальше возникли проблемы. И все-таки в эндшпиле старику не было равных
— Прекрасная игра! Вам стоило бы вместо меня учить детей играть в шахматы.
Старик усмехнулся.
— Ну нет уж. В жизни должна быть, по-видимому, цель покрупнее, нежели просто обучать игре в шахматы.
Немец вопросительно поднял брови.
— Например?
Немец смотрел старику в глаза так долго, что, казалось, он глядел в душу старика.
— Подумайте сами: разве можно всю жизнь потратить на то, чтобы обучать игре в шахматы? Потратить всю жизнь на то, чтобы стать, например, гроссмейстером или олимпийским чемпионом, или первоклассным писателем, — все это, несомненно, стоит того. А обычное преподавание?
Немец улыбнулся.
— Да, возможно, вы правы. Но почему не цель всей жизни не может быть маленькой? Я не высказываю сейчас избитую истину о том, что каждый волен выбирать свою цель жизни. Нет, речь не о том. Я говорю лишь о том, что цель может и не такой всеобъемлющей.
— Но для чего же тогда жить, если не ради великих целей? Только представьте, что вы работаете изо дня в день над, например, картинами, и перед смертью понимаете, что этот труд переживет вас и вашу смерть. Великолепное счастье!
— Но ведь если я всю свою жизнь преподавал и помогал детям, разве я не буду испытывать счастье перед смертью?
Старик задумался. Еще никогда никто не говорил с ним «на одном языке», и мысль немца пошатнула его теорию.
— Мне кажется, — продолжал немец — что каждый рождается не для того, чтобы стать великим художником или кем-то другим. Нет, мы находим свою цель, свою задачу в этом мире лишь во время жизни рано или поздно. Осмелюсь спросить, вы достигли своей цели?
Этот вопрос был подобен грому.
— Увы, я старался…
— Дайте угадаю, — перебил немец — старались достичь невозможного, и так не достигли?
Старик кивнул.
— Что же, наверное, вам стоило бы заняться другим делом, а не гоняться за призрачными идеалами.
— Все равно нам не дано познать абсолютную истину. Не дано мне узнать правильно ли я сделал, что пытался, как вы сказали, достичь невозможного или нет.
— Во всяком случае я думаю, что вы бы почувствовали себя лучше, если бы не изводили себя по этому поводу.
Сделав последний ход и поставив мат, старик встал из-за стола и, пожав руку и поблагодарив немца за прекрасный диалог, направился к хозяину. Тот сидел и вновь пил.
