Читаем Павкин алмаз онлайн бесплатно

Неприветлив Урал к человеку в этих краях, а порой страшен. То опускаясь крутыми уступами, то вновь громоздясь одна на другую, Уральские горы выглядят хмуро, неприютно. В зимнюю пору господствуют здесь лютые морозы и снегопады, разноголосо завывают бураны и метели, а летом, бывает, хлещут проливные дожди и бушуют ураганные грозы, после которых остаются лесные завалы, и потом долго еще шуршат камушками гигантские оползни.

Случаются и знойные дни.

Первобытная сила, глухомань, дикость: огромные каменные валуны, стволы матерых лиственниц, кедров и поседевших от старости елей обросли белесыми мхами и подернулись не то затвердевшею плесенью, не то какими-то лишаями, а высоченные папоротники местами образовали настоящие заросли: кажется, что это расползся по лесу слоистый зеленый туман…

На вершину одной из гор взобрался грязный, оборванный человек. Тяжело дыша, прислонил к камню суковатую палку, улыбнулся чему-то и, широко перекрестившись, выдохнул:

— Ну, здравствуй, гора Качканариха!

Видать, не впервой оказался он в здешних местах. Низко поклонившись на север, восток, юг и запад, он осмотрел из-под ладони раскинувшийся у подножия горы золотой прииск, перевел взгляд на дымивший вдали Теплогорский чугуноплавильный завод, с интересом понаблюдал еще за чем-то, ведомым только ему одному, и неторопливо стянул со спины тощенькую котомку. Опустившись на камень, подставил ветерку заросшее лохматой бородищей лицо, устало закрыл глаза и блаженно откинул голову.

Нахлынули разные думы. Сколь повидал да пережил за долгие годы… Много где побывал, многому научился. Сводила его горькая судьба с гулевыми бродяжками и такими же, как он, беглыми, кому невмоготу стало от кнута заводского надсмотрщика да лиходейства хозяина. Встречались и старатели-одиночки, что ищут по Уралу и в других краях россыпи золота да самоцветные камни.

Сухо треснул где-то обломившийся сук — будто щелкнул взводимый курок. Человек встрепенулся, испуганно оглядел лес, траву, камни и, не увидев ничего подозрительного, опять привалился к нагревшейся каменной глыбе, полузакрыл глаза.

Строятся по Уралу заводы. Не счесть, сколь их по Уралу коптит. А всем уголек подавай, как хлеб человеку. И расползлись по горам лишаями стригущими вырубки. Понастроили пришлые деревушек, раскорчевали под пашенки облысевшие склоны гор и низины, хоть и знают, что туга землица для крестьянского дела. Но ничего, приноровились людишки, живут. Кое-где и по сю пору еще приживаются. Куда ж деться, ежели второе столетие сгоняют сюда целыми деревнями из Центральной России больного и крепкого, молодого и старого! Надо ж кому-то и заводскую силу пополнять, добывать хозяевам на местных промыслах золото-серебро, каменья поделочные и драгоценные…

Полсотни лет прошло, как препожаловал сюда с войском сам Пугачев, освободитель-царь, но помнят старики его грамоты: «…Жалую я вас всех крестом и бородою, рекою и землею, травами и морями, и денежным жалованьем, и хлебом и провиянтом, и свинцом и порохом, и всякою вольностью…» Вот когда обезумел народ от свалившейся воли и начал крушить, сжигать заводы-фабрики, дома хозяйские, вешать на суках да перекладинах приказчиков да надсмотрщиков. Ох и гулял тогда народ, полной грудью дышал, как в угаре пьяном был, а потом дорогой ценой за это расплачивался… С кем тягаться вздумали, сиволапые? Закон да власть всегда на стороне у Демидовых, Строгановых, Воронцовых, Шуваловых! Сам вон царь-государь их руку держит! Да только отдельные ухари до сих пор отваживаются — бунтуют да в леса бегут — волю ищут.

Человек подставил солнцу и ветру широкую волосатую грудь и снова оглядел холмистые горы, пади с долинами и примостившиеся в них деревушки с заводами. А окоём вокруг Качканар-горы преобширнейший, до пятидесяти верст окрест можно все обозреть в такую вот погоду ладную.

Неторопливо развязав ремешок на котомке, человек достал туесочек со студеной водой родниковою, краюху хлеба ржаного и черствого, берестянку-солонку и луковку. Посыпав густо на хлеб крупную серую соль, он принялся жевать его не спеша и с охотою. Опять вспомнил свой завод, даже помрачнел. Эвон там вдали, верст за пятьдесят, он дымит. Еще мальчишкой был, когда Строгановы заложили свой завод на речке Бисерти, перекрыв ее большой плотиной. А железорудное месторождение там богатейшее. Полторы тысячи тонн чугуна в год с домны получали — каторжный труд. А им, Строгановым, все еще мало было! Ох и жадные! На одном только Урале полмиллиона десятин лесных и луговых угодий принадлежало им, а крепостных счету не было! Когда умер сам-то Александр Григорьевич, люди думали, что облегчение выйдет, а получилось тошнее тошного… Завод этот Би́серский со всеми приписанными к нему наделами и людишками перешел дочери Строганова — замужней Вере Александровне Шаховской, которую на Урале и в глаза-то не видели.

Заметив взобравшуюся на его босую ногу ящерку, человек не шелохнулся, перестал жевать. А она, любопытная, понаблюдала за ним черными глазами-точками и вдруг, испугавшись чего-то, шмыгнула с ноги обратно в щель под каменьями.

…А потом уж завод Бисерский перешел по наследству же внучке Шаховской, Варваре Петровне, по первому мужу графине Шуваловой. И эта в Петербурге на широкую ногу живет, под стать бабушке. И этой деньгу подавай… Правда, слух прошел, что, недавно овдовев, не ходила она в долгом трауре и вышла замуж за графа, Адольфа Антоновича Полье, не то русского, а может, французика. Много их тут в Россию понаехало.

Приметив вдруг, что ветер закрепчал и пошли тучи с севера, человек начал жевать торопливее. Закончив трапезничать, надел задубевшие от пота и грязи лохмотья холщовой рубахи, не заправляя ее в порты, прихватил армяк с котомкою и начал спускаться с горы, опираясь на ту же суковатую палку-помощницу.

Чем ниже, тем гуще лес. На прогалинах, старых осыпях разноцветье трав. Какая-то птаха свистнула, дятел простучал. А тут как полыхнул с шумом из-под ног косач — путника к кустам шарахнуло — думал, медведь.

А по небу облака уже ва́лом валят, темно-синие, тяжелые. От земли испарения пошли. Духота. По всему видать — гроза надвигается. Деревья запокачивались, заскрипели. И трава шуршит. С горы идется ходко — почти бегом. Но пришелец осторожничает, озирается. Обойдя валежину, шагнул в кусты и увидел там звонкий родничок. Припав ртом, долго и жадно пил, а потом смочил голову, плеснул на грудь студеную воду…

Спустившись к реке Койве, он опять постоял в кустах, прислушиваясь и приглядываясь. Знает человек, что, ее держась, выйдет к Чусовой, и там вдоль берега можно прошагать до самой до Камы. До Дона вольного еще долгий путь — шагать и шагать, а кругом засады стражников, как убережешься?

Здесь-то места свои да знакомые. А он и у себя дома как волк. Если б можно было, то пришел бы еще засветло на завод. Жену с ребятами целых семь годов не видал! Зимой встретился с беглым земляком, так тот сказывал, что жена под надзором все еще. Поди-ко поработай двадцать лет в яме угольной! Да и дети все уже к заводской работе приставлены. Вот придет ночь, огородами прокрадется он к избе отставного солдата деда Попова — человек надежный, не продаст. Многих тайно привечает. Уж всегда поделится куском хлеба, в баньке выпарит, одежонку даст. Любят старика за добрую душу, за сказы о войне да о землях чужих и диковинных. Перво-наперво через него надо повидать семью, потом друга старого Пантелея Копытова и тогда, благословясь, двинуть в дальний путь. Деревень теперь больше встретится, и народ пойдет другой — попокладистей. Повидали на Урале люди всякого, понапуганы, оттого и завели правилом: на ночь выставлять под окно на завалинку кружку молока с краюхой хлеба, чтобы путник-странничек, оборони бог, не возгневался бы и не сотворил какого лиходейства: избу б не поджег, лошадь бы не увел, кур не утащил, семью не вырезал…

— Эй ты, подь сюда!

Вздрогнул человек от окрика, сжался весь, вскочил и в лес бросился.

— Эй! Не балуй!.. Сто-ой!..

— Ну, пальни в него!

Петляя между деревьями, дальше-дальше бежал он, и тут сзади громыхнуло…

Петр Максимович Горбунов недовольно расхаживал из угла в угол по кабинету. Ожидаемый приезд хозяина графа Полье очень был некстати: намыв золота в последние дни резко снизился. Еще тут немчишки эти… Привезли приказ хозяина — в промываемых песках самоцветные камни искать!..

Четыре года назад Горбунова, как одного из лучших специалистов по золоту и знатока самоцветных камней, рекомендовал графу Полье сам начальник уральских горных заводов генерал Глинка. Графу потребовался специалист, чтоб провести разведку россыпей и установить, есть ли смысл открывать частный промысел. Он положил Горбунову приличное жалованье, и тот согласился.

Петр Максимович слышал, что в двадцати верстах от Бисерского завода, в вотчине этого вельможи, на речушке Полуденке, стражники поймали какого-то беглого, который мыл в ее песках золото. Первые пробы в присутствии самого графа дали ошеломляющие, не виданные еще до той поры результаты — столько россыпного золота оказалось в песках, что ахали и с завистью качали головами золотые тузы не только в Екатеринбурге. Прииск открывали под колокольный звон, при больших гостях, по всем правилам. Хозяин расщедрился до того, что народу выставил бочку водки. И назвали прииск Крестовоздвиженским по имени расположенной поблизости деревушки, что была заложена самим графом Строгановым. К промывке золота сразу же согнали крестьян этой и других близлежащих селений.

С той поры и хозяйствует на Крестовоздвиженском золотом промысле смотритель прииска Горбунов, ежемесячно посылая хозяину в Петербург докладные, отчеты, а в Екатеринбургскую государственную казну сдает золото… А оттуда уж хозяевам идут денежки…

Петр Максимович подошел к столу, набил табаком трубочку, раскурил ее, снова зашагал из угла в угол. Коренастый, плотно сбитый, он походил на крестьянина. Бородка — «в скобочку». Горбунов вышел из крепостных, но образован, получает такое жалованье, которое вполне позволяет ему жить на широкую ногу, но он предпочитает даже по делам в Екатеринбург ездить без особого шика. Сейчас на нем крестьянского покроя рубашка, хотя и из тонкого заграничного полотна, черные шаровары заправлены в жесткие сапоги на толстой подошве. Стук их каблуков по выскобленным до желтизны половицам через распахнутые окна и двери конторы слышен на улице. В окна виден разметнувшийся по обоим берегам реки прииск с грудами песка, работающими людьми и лошадьми.

Мысли смотрителя далеки от всего этого.

…Везет же графу! За четыре года, по самым скромным подсчетам, прииск дал Полье около десяти миллионов рублей! При таких-то доходах раскатывай по заграницам, устраивай на всю столицу балы. Так нет, жадность одолевает, в каждом письме граф требует увеличения добычи золота! Мало того, весной этого года он, Горбунов, обнаружил новую россыпь — и всего-то в четырех верстах от этого прииска, на правом берегу Полуденки. А россыпь-то оказалась какой! Такого не снилось даже и смотрителю самому: золото гнездовое, на глубине каких-то четырех-пяти аршин[1] от поверхности. Добывать его начали сразу же — черпали лопатами вместе с песком! От двадцати пяти до пятидесяти трех золотников[2] намывается с каждой сотни пудов[3] промываемого песку! Где еще такое можно увидеть?

Вспомнив, как усердствовал он, Горбунов, перед графом в порыве нахлынувшей радости, какого-то ослепления в ту пору, Петр Максимович устыдился себя, швырнул на стол потухшую трубку, скрипнул зубами, рванул на вороте рубашки пуговицы, крикнул через плечо в сторону раскрытой двери:

— Тишка!

И тут же мгновенно, словно стоял за дверями и ждал вызова, из соседней комнаты выскочил писарь.

— Что надоть, Петро Максимыч?

— Квасу холодного, и поживей!

У, холуи… Недолюбливает Горбунов конторских служащих за их угодничество и лакейское презрение к простому народу.

— Вот, Петро Максимыч, извольте, прямо из погреба! — небольшого роста, поджарый, с жиденькими волосенками на голове и тощей, словно мочальной, бородкой, Тишка угодливо согнулся перед Горбуновым.

— Поставь на стол и иди! — «Ну чисто церковный дьячок!» — Нет, постой! — Петр Максимович взглянул на настенный барометр. — Передай кучеру, чтоб запрягал.

— Да куда ж вы? Грозе быть! — удивился Тишка.

— Не твое дело. Иди!

«Вот так же и я перед графом…» — подумал Горбунов, сняв крышку и поднося жбан[4] к губам…

Обнаружив новое месторождение золота, Петр Максимович незамедлительно уведомил о сем хозяина и тут же предложил привлечь к разработке новых песков крепостных крестьян из деревни Калининской и заодно из других, с ней соседствующих. Попутно он воспрошал дозволения наречь этот прииск в честь хозяина его — Адольфовским. Специальный курьер из столицы привез ответ: «…Хвалю за усердие и сообразительность. Действуйте, руководствуясь своим опытом и познаниями. Повелеваю организовать одновременно повторную промывку песков на обоих приисках, ибо специалисты считают таковое зело выгодным. В июне месяце приеду сам…»

Но вместо «самого» на завод приехали два инженера-немца. Они-то и рассказали Горбунову, что по приглашению Всероссийского императора Николая в столицу прибыли три берлинских профессора во главе со знаменитым ученым-минералогом Гумбольдтом. А этот-де барон превеликий спец не только по драгоценным камням, но и по алмазам, и что-де на приеме его императрицей Александрою Федоровной он заявил, что Россия должна непременно иметь в недрах своих земель алмазные россыпи, о чем свидетельствует аналогия хребта Уральского с алмазоносной местностью в Бразилии…

Эти же немцы сообщили Горбунову о том, что будто после встречи и бесед с герром профессором граф Полье увлекся минералогией, нанял хотя еще и молодого, но весьма разбирающегося в камнях немчика и что поехали они сопровождать экспедицию из ученых немцев тех через Нижний Новгород на Казань-город, а уж после того соизволит граф заявиться сюда собственной персоною…

Такие сообщения расстроили Горбунова. Надеясь, что граф распорядился о повторной промывке песков не подумавши, Горбунов тут же отписал ему, что такое дело немыслимо: где возьмешь людей и какой резон, коли и так люди стараются, на оба промысла все подключены! И что повторный промыв делают в тех случаях, когда оскудела россыпь и ее в пору закрывать… Ответ был гневный и категоричный: привлечь к повторной промывке песков всех без исключения, определив на подвоз песков малолетних и к посильному делу — брюхатых баб…

Петр Максимович — человек нанятый, и перечить в таком деле хозяину у него нету прав. А насчет камней — воля барская, пусть потешится!