Читаем Паутина во тьме онлайн бесплатно

Конечно же, я расскажу вам, как впервые повстречал Уолтера Стивенса, Г. К. Колмана, Чарльза Комнин-Палеолога[1] или как там он себя именовал на той неделе. Да, это поэт, бывший романист неопределённого возраста, неопределённой национальности, вообще всего — и если вы пишете книгу про него, то кое-что из этого даже удастся использовать. Но, думаю, лучше подать это, как рассказ. Можно даже вообразить, что мы с вами — двое повидавших мир джентльменов, неистовой зимней ночью, вроде этой, вместе сидим в каком-нибудь жутко эксклюзивном клубе, в камине слабо пылает огонь и, после того, как официант принёс последние заказанные напитки и удалился тихо, как кошка…

Боюсь, нет. Здесь строго-настрого запрещён всякий алкоголь, но, полагаю, я могу угостить вас бутилированной водой…

Не берите в голову. В подобной атмосфере любой старый козёл (я) внезапно начинает ёрзать и задумчиво мямлить: «Знаете, в ночь, вроде этой, я очутился в особенно глухом сельском районе Швеции» — а, может, Замбоанги, Трапезунда или просто той части нью-джерсийского Пайн-Барренса[2], о которой никто никогда не слышал — «где столкнулся с кое-чем чудным».

Воспользуйтесь воображением. Ночью, вроде этой, в разгар зимы, когда солнце заходит в середине дня, да и то, если выглянуть из окна — и я спрашиваю вас, много ли людей удосужилось в эти дни выглянуть за пределы сиюминутных ограничений своих жизней или хотя бы из окна? Но я отвлёкся. Вы видите, как пейзаж угасает до тускло-бурого, затем серого и сине-стального цветов, а потом чернеет настолько, что не отличишь землю от неба и несколько огоньков далёких соседей могут оказаться звёздами — я вновь отвлёкся, поясняя, как это было в прежние времена, когда я ещё управлял книжным магазином «Безголовый Шекспир», в Паоли Пайке, округа Честер, гораздо западнее Филадельфии. Отсюда и характерная выцветшая палитра зимы, ибо это поистине был край Эндрю Уайета[3]. Магазин назвали «Безголовым Шекспиром», потому что на переднем дворе старого коровника с надстройкой, который я переделал для проживания и торговли, нашлась безвкусная мраморная викторианская статуя Барда в дублете и трико, держащего в одной руке перо, а в другой — череп (с предусмотрительно выгравированной большими буквами надписью «ЙОРИК», если вы сами не смекнули), но, увы, Славному Уиллу не хватало головы. Что можно сделать с чудесной старинной вещью, вроде этой? Выкинуть? Чёрта с два. Я установил маленький стеллаж и в хорошую погоду выставлял на нём несколько книг, по четыре за доллар, прислонив к коленям Уилла мою вывеску. Он стал своеобразной достопримечательностью. В самых старых выпусках «Таинственной Пенсильвании»[4] имеются его фотографии.

Достаточно сказать, что подобным вечером, в подобном месте, я действительно столкнулся с кое-чем чудным, в лице Уолтера Падрейка Эохайда Неры О'Бларни, именно того субъекта, чьей биографией вы так интересуетесь.

Я закрывался. Миссис Темплтон, последняя из постоянных клиентов, которая, казалось, иногда проводила весь день в секции романов, но всегда оставалась довольна своими приобретениями, только что ушла. Я перевернул табличку на двери стороной «ЗАКРЫТО». Выключил наружные фонари и тогда услыхал шум из глубин магазина.

— Там кто-нибудь есть? — позвал я.

Донеслось явственное шарканье, а затем тихий звук голоса. Что-то, звучащее почти как пение.

— Привет?

Следуя за звуком, я обогнул несколько углов и миновал пару проходов меж стеллажей, пока не увидел у полки в секции классики довольно крупную фигуру в поношенном дождевике, стоящую ко мне спиной. Она действительно что-то тихо бубнила нараспев, с нарочито монотонным ритмом. Но, что важнее, я отчётливо разглядел, как она взяла шариковую ручку и что-то отметила в книге, которую держала — маленьком зелёном томике, вероятно, одним из греческих выпусков Лёбовской серии[5].

— Эй! — окликнул я. — Купите это и калякайте там!

Фигура внезапно обернулась и, признаю, я действительно отшатнулся назад, оказавшись лицом к лицу — используя первый попавшийся штамп — с огромным, как медведь мужчиной с растрёпанными чёрными волосами, впечатляющими вислыми усами и лохматой бородой, превосходящим меня вдвое, с таким выражением на его лице — не обойдусь без простого выражения «совсем, совсем безумным» — как будто он с головой погрузился во что-то и определённо не обрадовался, когда ему помешали. Но это выражение тут же исчезло, как снятая маска и он совершенно спокойным тоном произнёс: — Разумеется, я заплачу. — Он сгрёб с полки ещё несколько томов. — Я возьму весь набор.

В сомнениях, я повёл его обратно к прилавку. По дороге я уловил около половины его трепотни о том, как слова силы, ключи вибрации или ещё какую чертовщину можно обнаружить беспорядочно рассеянными по книгам, словно вся литература была одной необъятной криптограммой, расшифровывающейся в «космические итоги» и я подумал, ну ладно, твёрдо решил, что он совсем чокнутый и можно лишь надеяться, что это — чокнутый с деньгами, каким тот и оказался. Он заплатил за книги измятыми замусоленными банкнотами по двадцать долларов, которые, как видно, комкались прямо в его карманах. Я не заметил никакого кошелька. Книги оказались сочинениями Еврипида и этот тип даже на секунду показал мне подчёркнутый отрывок, но это было в колонке греческого текста и я ничего не разобрал. Пока я пробивал чек и разглаживал те банкноты, он ткнул пальцем в витрину и заявил: — О, и это я тоже возьму, — указывая на замечательное первое издание джексоновского «Призрака дома на холме»[6], которое стоило пять сотен долларов. Я не сомневался, что у него отыщется денег и побольше. Он продолжал вытаскивать банкноты, но всё же на миг я замешкался, с неохотой вручая столь изящное издание такому человеку, кто мог бы выводить в нём свои каракули, но он встретил мой взгляд, по-видимому, угадал мои мысли и, едва не рассмеявшись, пояснил: — О нет, это не для моих исследований. Просто почитать на досуге.

Потом вдруг воздвигся надо мной — это выглядело так, будто он всё время пригибался, словно готовая обрушиться лавина и произнёс: — Филип, мы с вами станем лучшими друзьями.

Я предположил, что моё имя он узнал, допустим, из маленькой стопки визиток на прилавке.

И он продолжил: — Не спрашивайте, откуда я узнал. Я просто знаю. Я окинул всё взором и увидел это. — Там было ещё одно слово, которое я не разобрал, почти непроизносимое, что-то, вроде «фхтагн».

Что было чудным и, признайте, ещё более странным — что, когда он вышел и я запер за ним дверь, не было видно фар и не слышалось, как отъезжала машина — трудно представить здоровенного толстяка, вроде него, шагающего несколько миль во мраке и сырости, неважно, как бы хорошо не были завёрнуты книги. Не слышалось даже шагов по дорожке из гравия. Только стучащий по стеклу мокрый снег. Я почти ожидал, что тот тип через минуту вернётся, но этого не случилось; что было, безусловно, как минимум, немного необъяснимо, хотя далеко не настолько, как факт, что его предсказание, пророчество или как это ни назови, и вправду сбылось.

Следует воздать Моржу должное — да, тот на самом деле настаивал, что его ближайшие друзья, ни одного из которых я в глаза не видел, в знак доверия переделывали имя Уолтер в Уолрес-Морж; и временами его усы и объём действительно производили такое впечатление — он был по-настоящему хорошим рассказчиком. Лучшим, из всех, что я знал. Следующей ночью, в тот же самый час, Морж появился таким же образом (Как он прошёл мимо меня, когда я сидел за прилавком у самой двери?) и поведал невероятно захватывающую историю о том, как однажды повстречал Ширли Джексон и она раскрыла ему тайну всей своей жизни, ускользнувшую от всех биографов, что изменила его самого. И, прежде, чем я сообразил — минутку, она ведь умерла в 1965, так сколько же ему лет? — он просто прибавил: — Конечно, тогда я был намного моложе. — Потом он завёл речь о Париже и некоторых людях, которых знавал, когда там жил. Я почти ждал, что он начнёт рассказывать про Хемингуэя и Гертруду Стайн, но нет, это оказалось довольно занятной, хотя и муторной, историей о попойке с Гором Видалом[7], когда он тоже там жил. Разве Видал когда-нибудь жил в Париже? Надо бы глянуть в его биографии. Прежде, чем я хотя бы подумал об этом, Морж угостил меня ещё каким-то рассказом. У него имелось множество подобных историй. И рассказывал он их как нельзя лучше. Морж развлекал меня уйму долгих вечеров, даже после закрытия магазина.

Он был сам по себе богат, по крайней мере, так казалось и очень обширно путешествовал. Иногда он пропадал разом на несколько недель, скажу я вам и из самых далёких уголков света приходили открытки, с правдивыми (иногда) посланиями его почерком и настоящими иностранными почтовыми марками. Да, как-то я и действительно получил одну из Замбоанги. (Я не выдумываю; правда есть такое место, на Филиппинах. «Там бесхвостые обезьяны», — туманно заметил он.), Но больше всего времени он проводил в «Безголовом Шекспире». («Думаю, я знаю, где голова», — однажды заявил он. «Но это — словно руки Венеры Милосской. Лучше без них».) Знаете, по-моему, я никогда не замечал, как он проходил через переднюю дверь. Я просто оборачивался и Морж уже оказывался там. «Бууу!». И я спрашивал: «Какого хрена, как ты это проделываешь?», а он просто рассказывал мне историю. Он бывал в магазине так часто, что иногда полузнакомые люди посылали мне такие взгляды, будто говорили: «Рады за тебя, Филип, ты наконец кого-то подцепил», но нет, это было вовсе не так, это никогда даже не смахивало ни на что подобное, даже, когда мы сдружились очень, очень близко, такое не складывалось, поскольку, вдобавок к тому, что он везде бывал и всех встречал, у Моржа имелось смущающее свойство узнавать всё о тех, с кем сталкивался. Я видел, как он проделывал это с другими. Это по-настоящему пугало их. Он проделывал это со мной. Морж небрежно упоминал происшествие в моём детстве, иногда даже что-то действительно тяжёлое, вроде: «Тогда ты поймал свою сестру на краже и она обвинила в этом тебя, а ты никогда не простил её, хотя лучше бы сделал это, потому что, когда она умерла, стало слишком поздно». И прежде, чем я успевал проговорить: «Секунду, я ведь никогда тебе про это не рассказывал?», он переходил на какой-нибудь другой казус (включающий известных личностей в экзотических областях мира), демонстрируя самый мягкий, самый реалистичный, самый эмоционально отзывающийся пример, что мне следовало её простить, потому что иногда, чтобы преуспеть в мире, нужно знать, когда стоит всё отпустить и просто позволить событиям происходить, как будто ты — плывущий в потоке листок.

— Так говорил Будда, — утверждал Морж.

«Он и правда так говорил? — хотел я спросить его, но не стал. — И как вы двое вместе ладили? Ну, то есть, прежде, чем ты разругался с Аттилой-Гунном».

Да, бывали времена, когда я просто не верил ни единому слову из этого, когда я отказывался верить, когда сохранившиеся клочья рассудка твердили мне: если кто-то рассказывает тебе одну поразительную историю — это интересно, но, когда он рассказывает полсотни их, то это уже треклятый патологический лгун. Это — будто разница между тем, как наблюдать за НЛО и еженедельно похищаться пришельцами. Но у него всегда находились для меня ответы, даже, когда я более или менее открыто сомневался в нём. Так почему же он странствовал по всему миру, пользовался дюжиной вымышленных имён и публиковал книги под большим количеством псевдонимов, чем любой другой за всю историю? Ты что — секретный агент или вроде того?» — интересовался я, а он лишь ухмылялся и отвечал: — Если я скажу тебе, это перестанет быть секретом, ведь так? Нет, я не тайный агент. Это только моё прикрытие.

— Значит, если ты — какой-то невероятно особый важный кто-то там, почему же всё внимание уделяешь мне?

Когда я об этом спросил, показалось, что Морж действительно немного обиделся. — Потому что мы друзья, — ответил он. — Как уже было сказано, я окинул всё это взором и увидел, что мы станем верными друзьями. Как Дамон и Питиас. Давид и Ионафан[8]. Фродо и Сэм. Я считал, тебе это понятно. Что ж, думаю, пора изменить твою точку зрения. Прояснить обстоятельства.

Прояснил ли он обстоятельства? Прояснил, до такой чистоты, которой можно наслаждаться, прокручиваясь в стиральной машине. Обстоятельства после этого стали лишь таинственнее. Могу сказать, что одно из обстоятельств, удерживающих меня заворожённым, попавшимся, как олень в свете фар, был способ, которым он как-то узнавал интимнейшие вещи из моей жизни, то есть, как раз отсутствия жизни. Он знал, что у меня имелись литературные амбиции, как у всякого молодого человека и ничего из них не вышло, что я был нердом, прежде, чем нерды вошли в моду и что мне никогда не удавалось склеить девчонку, и я, с переменным успехом, доплыл по жизни до пятидесяти трёх лет, не прожив по-настоящему ни года из них. У меня не предвиделось никакой семьи, никакого будущего, вплоть до самой могилы, некому даже передать мои накопления. Покупатели замечали, что у меня книг больше, чем у Господа Бога, но Божий бардак, вероятно, служил какой-то цели. Мой же просто находился тут.

Я не отрицаю, что он был добр ко мне. Морж действительно умел успокоить и ободрить и он даже понудил меня вновь заняться писательством.