Читаем Патриарх Никон онлайн бесплатно

В 90 вёрстах от Нижнего Новгорода, в теперешнем Княгининском уезде, в 1605 году стояло село Вельманово, или Вильдеманово, а по раскольничьим источникам — Курмыши. Местность эта была трущобная, и село раскинулось в сторонке от дорог, в лесу. Всё представляло в нём бедность, если не прямо нищету населения — старые избы, ветхая церковь.

Все постройки, потемневшие от времени, как-то теснились друг к другу, как бы из опасения не устоять одним.

Был прекрасный майский полдень. Деревья оделись уже листвой, запахло елью, сосною и берёзою, а певчие птички заголосили и защёлкали на тысячи ладов.

Из одной из самых бедных изб вышел в это время крестьянин. Роста он был большого, мускулистый, плечистый, с светло-русою бородою; но голубые глаза богатыря светились такою добротою, а всё лицо таким добродушием, что казалось, будто голова на этом туловище чужая.

Крестьянин с озабоченным и оторопелыми видом, без шапки выйдя из избы, взглянул в ту сторону, где была церковь, и, перекрестясь, направил туда шаги свои.

Он подошёл к небольшой, но чистой избушке священника и остановился у ворот; чёрная мохнатая жучка было облаяла его, но, узнав мужика, стала к нему ласкаться.

На лай собаки вышел сам батюшка — невысокий человек, с редкою бородою и умными глазами.

   — А, Минин, это ты, сердечный... что скажешь? Аль жена родила?

   — Бог сподобил, — осклабил белые зубы мужичок, целуя руку батюшке, — сына дал и имя ему нареки, отче. Благослови, отец Василий, молитву прочитай над младенцем.

   — Сейчас... сейчас, — засуетился отец Василий.

Несколько минут спустя он вышел в эпитрахили, с крестом и молитвенником. По дороге он заговорил, обращаясь к Минину:

   — Сегодня память мучеников Исидора и Максима, св. Исидора юродивого; а также преподобных Никиты и Серапиона, — выбирай имена, все Божьи угодники[1]...

Минин призадумался и мысль ему пришла: один Исидор был великомученник, другой юродивый, уж будет ли хорошо назвать так и моего единородного; уж лучше назову его именем одного из подвижников Христовых — аль Никитой, аль Серапионом... И в этих мыслях он отвечал батюшке.

   — Жёнка что скажет... дело женское... она назовёт, а батюшка благословит.

   — Пущай так.

Пришли они в избу. Внутри чистота, а на полатях сидит молодая женщина, белолицая, с добрыми тёмно-серыми глазами, да держит младенца в пеленах.

В парадном углу образ Божьей Матери, весь в шитых полотенцах, да лампадка горит, а тут же стол и на нём хлеб-соль да три свечки восковые.

Стал батюшка у образа, а Минин в это время подошёл к жене и перешёптывался об имени, какое нужно дать новорождённому, и жена его остановилась на Никите.

   — Никой буду звать, — пояснила она.

Минин передал батюшке желание жены, чтобы младенца наречь Никитой.

Батюшка совершил благословение и, когда кончил, сказал хозяйке:

   — Ну-ка, Марианна, теперь похвались ребёнком...

Та раскрыла младенца, он был необыкновенно крупен.

   — Экий богатырь, — невольно воскликнул батюшка, — а родить-то каково было!

   — Три дня мучилась, — застонала родильница.

   — И Бог воскресе в третий день, а в сороковой вознёсся в славе одесную Отца, — произнёс вдохновенно священник. — Благодать Божья да почиет на младенце, и да будет он подвижником Христа, как святой Никита...

И пока Минин стал готовить угощение батюшке, тот обратился к хозяйке:

   — Дед мой, — так рассказывал он, — умер очень стар и помнил многих царей; а отцу моему рассказывал об опричнине, и о казнях лютых. Бысть глад, — присовокупил он, — по всей земле русской, а больше в Заволжье: во время жатвы дожди были великие, а за Волгой мороз хлеб побил, и люди помроша; а зима студёна и снега паче меры. Тут игумен спасский, Маркел, Хутынского монастыря, оставя игуменство, жил в Антоновом монастыре, да сотворив житие Никите, епископу новгородскому, и канон, поехал к Москве... А после святой, гляди, и обрели мощи св. Никиты и перевезли их в Москву... И стал св. Никита чудо творить, что и словами не опишешь... Великий чудотворец!

Священник набожно перекрестился, примеру его последовали и хозяева.

Помолчавши немного, батюшка продолжал:

   — Был ещё св. столпник Никита, игумен переяславский... Великий чудотворец... Жил он в столпе... то было в княжение Всеволода III. Юный князь Михаил, сын Всеволода Чермного, немощен был и, услышав о чудесах столпника, поехал к нему в Переяславль. Принесли недужного к столпу, он пал ниц и рек: «Св. отче, прости мои согрешения и исцели мя недостойного раба Божьего». Поднял тогда свой жезл столпник и рече: «Господь Бог прощает кающихся, и имя его исцеляет недужных», — прикоснулся он жезлом к Михаилу и крикнул: «Христос воскресе, встань и ты». Князь встал, исцелённый и радостный; а бояре срубили крест и надписали на нём 6694 год (1186). Паломники и теперь ходят туда и приносят оттуда по кусочку креста.

Едва отец Василий кончил рассказ, как появился на пороге шаман мордовский из ближайшего мордовского селения. Каждое лето он нанимал на сенокос Минина.

Увидев батюшку и новорождённого, он догадался, в чём дело, и спросил:

   — Сына Бог дал?

   — Сына, — отвечал хозяин.

Тогда шаман пошептал какую-то молитву и, подойдя к хозяйке, сказал:

   — Покажи сына, не сглажу; отплюешь три раза, а я скажу, чем он будет.

Мать неохотно раскрыла младенца. Взглянув на него, шаман затрепетал, упал на колени, стал бормотать какие-то молитвы, потом произнёс восторженно по-мордовски:

   — Будет он царь не царь, а выше царей, князей и бояр; будет он и богат, и нищ, и знатен, и убог; выстроит он не то города, не то монастыри; будут туда ездить и цари, и бояре, и князья, будут за него молиться и будут проклинать; будут люди злобствовать, что царь и великий дух его взыскал, но он победит всех врагов; блажен он будет, как ни один из живущих здесь, и землю он прославит, на которой он родился и где будет погребён...

С этими словами шаман сорвал с своего ожерелья одну золотую монету и, кладя ему в пелёнки, поцеловал его, со словами:

   — Пусть это золото умостит тебе дорогу, какую уготовал тебе сам великий дух.

На хозяев эта восторженность подействовала неприятно, и на лицах их выразилось не то недоумение, не то страх.

   — Что ты, что ты, — заметил скромно Минин. — Мы люди простые, а изба наша и ветха и холодна, да и не за что Богу взыскать нас и сына нашего милостью своею.

   — Не говори это, Минин, — серьёзно и строго произнёс батюшка, — коли Бог захочет взыскать своей милостью кого, то и взыщет, хоша ты и крестьянин, и в убожестве. Родился Христос Бог наш в яслях, да на поклонение пришли к нему и волхвы и цари языческие, — и младенцу сему дано знамение — привёл к нему Сам Господь на поклонение шамана языческого... Да будет же знамение это и путём Господним. Пью здравицу за новорождённого! — И с этими словами батюшка осушил стоявший на столе сосуд с пенным вином.

Когда Ника стал сознавать всё окружающее, ему было так хорошо и привольно. Мать так нежно с ним обращалась, да и отец, как возвратился из города, куда он часто ездил по извозу и со своими хлебушком, или пряников, или орехов навезёт, а иногда и сапожки, и ситцу на праздничную рубашонку. И выйдет Ника из избы на улицу, и весело ему там щёголем поиграть с детьми: зимою в снежки да в салазки, а летом — в прятки в ближайшей лесной гуще.

Но слегла однажды зимою мать, застонала и более не вставала, даже Нику не узнавала, а к Рождеству перестала она говорить, обмыли её и положили на стол, потом явился священник, читал что-то, кадил, потом простились все с его матерью и его заставили поцеловать её. Когда он приложился к ней и почувствовал холодное её тело, да увидел закрытые её глаза, — он испуганно зарыдал и обмер.

Когда он очнулся, он увидел возле люльки своей какую-то чужую женщину с заплетёнными косами.

   — Мама! — стал он кричать.

   — Мамы твоей нет...

   — Где мама? — неистово заревел Ника.

   — Я буду тебе мамой, — сердито закричала на него сидевшая близ него женщина.

Ника испуганно сдержал свой крик и, оглядев крикнувшую на него женщину, узнал в ней соседку, ходившую часто к ним и через которую мама нередко бранилась с отцом.

Ника приподнялся из люльки и увидел сидевшего на скамье у образов отца; он что-то делал.

   — Где мама? — отчаянно крикнул Ника.

Отец вздрогнул, подошёл к нему и, обняв его, кротко сказал:

   — Маму твою Бог принял.

И Ника повис у отца на шее.

   — Полно-то баловать парня, — озлобилась сидевшая здесь женщина; вскочила со своего места, насильно оторвала его от отца и, ударив его несколько раз, бросила обратно в люльку.

Больше Ника ничего не помнил; когда же вновь очнулся, то увидел ту же женщину, только с платком на голове.

Ника испуганно на неё взглянул, вспомнил, как она оторвала его руки от шеи отца и как она больно него била.

   — А паренёк-то очнулся, — послышался её резкий голос. — Неча сказать — живуч, точно котёнок...

На это замечание отец подошёл к люльке и нагнулся к Нике; тот боялся его обнять, но поцеловал его горячо. При этом он почувствовал, что горячая слеза отца капнула ему на лицо. Эта капля была чудодейственна — Нике сделалось так легко и так захотелось ему жить; а тут, как нарочно, солнышко-вёдрышко заглянуло в окно...

С этого дня Нике становилось всё лучше и лучше, и он вскоре встал из своей люльки, а матери всё нет как нет, спросить же не смеет, — ещё сердитая новая мать прибьёт.

Растёт Ника не по дням, а по часам, мачеха поэтому и злобствует — то нужно другие сапоги купить, то рубашонку новую шить, а не то Ника много ест, Ника не там сидит, не там стоит.

И всё это говорится с бранью и ему, и отцу, а зачастую ни за что вихры натянет, уши нарвёт или чем ни на есть отколотит да накажет — отцу-де ни гугу! Иначе со света сживу...

Была осень; отец и мачеха куда-то ушли и дома не ночевали. В избе было холодно, и Ника со страху и с холоду забрался в печь и сладко в самой глубине её заснул, свернувшись, как котёнок. Спит он, и снится ему его мама: в белой она одежде, светлая, ясная такая и как будто свет от неё исходит. Простирает он ей свои худенькие ручки, хочет её обнять и кричит:

   — Мама, возьми меня от злой мачехи... отчего ты ушла?..

Но та глядит только на него любовно, ничего не отвечает, а тут что-то жмёт его голову и что-то душит: он вскрикивает и просыпается... Оглядывается он, силится вспомнить, где он, и видит, что он в печи, а тут кто-то наложил в печку дров и подложил уже огонь, дрова чуть-чуть ещё тлеют, и дым выносится в трубу, но через несколько минут или дым его задушит, или он сжарится. Он силится выбросить дрова, но дым его потухших головен душит его страшно. Начинает он вопить, и, к счастью, кто-то входит в избу, выбрасывает дрова и вытаскивает его из русской печи.

Ника от страха и удушья падает в обморок: спасительница его обливает ему голову водою и приводит его в чувство; он узнает одну из деревенских вдов Ксенью.

В это время входит мачеха и, узнав в чём дело, бьёт его жестоко и вопит: — Вот что вздумал, в печи спать? Да хоша б и сгорело зелье...

Вдову возмутило это, и она начала умолять мачеху отдать ей Нику на воспитанье.

   — Возьми, корми и одевай его, да с тем, пущай мне служит.

Согласилась на это вдова и взяла к себе ребёнка да стала ходить за ним, как родная мать...

Проходит так время, а он всё растёт да растёт, так что мачеха сначала гусенят заставляла его пасти, потом свиней, а там и скотинку загнать в хлевок и дров аль воды принести.

Той порой и родись у его мачехи девочка; вначале ему весело было видеть живое существо, которое ему улыбалось, но на другой годок мать стала заставлять его носить её по целым дням. Измается Ника своею ношею и посадит под дерево свою сестрёнку, а сам глядит, как муравьи тащат разные разности в гнездо своё; и диву он дивится, как такое маленькое существо имеет такую смётку: обойдёт и камушек, и лужицу; и думает Ника: как буду большой, всё это узнаю, обо всём проведаю, порасспрошу больших; спросил бы маму — прибьёт, отца спрошу, а тот — «так Бог дал». Кто же тот Бог? Спроси, говорит, батюшку, тот больше меня знает.

И сделался батюшка идолом Ники, потому что о чём бы он ни спросил отца, тот всё на батюшку указывает.

И вот Ника зачастую носит сестрёнку к избе батюшки и ждёт по целым часам, чтобы увидеть его, а тот, как, бывало, выйдет из избы, непременно погладит его по головке и замолвит к нему несколько ласковых слов да скажет:

   — Расти, расти, богатырь мой, выйдет из тебя человек. А «Отче наш» помнишь?

   — Помню, батюшка.

   — Так научу тебя «Богородицу».

И сядет батюшка на скамью у избы своей, и учит он терпеливо Нику «Богородицу», и дивится он его смышлёности и памяти.

Так за лето батюшка выучил его многим молитвам, кондакам, ирмосам и акафистам, а как настала зима, упросил он вдовушку Ксению и Минина, чтобы они посылали к нему Нику для изучения грамоты.

За одну зиму Ника уже бойко читал и выводил довольно правильно каракульки тогдашней письменности. Между тем жизнь его сделалась невыносима, мачеха давала ему непосильные работы, подымала его с петухами и позволяла ему идти спать к Ксении, когда ей уже самой невмоготу вынести.

И чего Ника не делал? И работу жнеца, и работу швеи. И корову выдои, и лошадь убери; сапоги почини и рубаху аль кафтан заплатай.

Всему этому он не перечил и всё делал с улыбкой, и работа у него шла исправно, да мачеха всегда бывала недовольна, и вместо поощрения на него сыпались лишь тумаки куда и чем ни попало.

Злобило это Нику и думал он думу:

«Господь, говорит батюшка, милосерд, всепрощающий, всеблагий, а людей зачем он создал такими злыми, неправедными...»

И заходит однажды Ника к батюшке, чтобы и тот разъяснил ему это: мысль эта мучит и жжёт его, она требует ответа.

На вопрос Ники батюшка задумался и, вздохнув, сказал:

   — Не создал Бог людей злыми, а люди сами делают себя такими, они не хотят учиться слову Божьему, а оно говорит только о любви. Видишь ли, Ника, одним крещением человек не делается добрее, а нужно ещё крещение духовное.

   — Что такое крещение духовное? — спросил Ника.

   — Крещение духовное — это слушание и усвоение себе слова Божьего; ибо оно одно только ведёт к царствию небесному и к богоугодной жизни, ко всякому благу и душе спасению.

   — Батюшка, — воскликнул тогда Ника, — дай же и мне услышать это слово Божье, чтобы спастись и попасть в царствие небесное.

   — От тебя это зависит, Ника, я уговорю отца твоего, чтобы он отдал тебя ко мне, с тем, что я выучу тебя и священному писанию, и поучениям св. отцов и разным житиям святых угодников и подвижников. Выучу я тебя, как служить обедню, вечерню, заутреню, молебны и другим службам и всяким дьяконским обязанностям. И будешь ты со временем аль дьякон, а может быть, и повыше. А ты это и мне сослужишь службу: я без дьякона, и ты будешь помогать мне в церкви.

   — Батька и мама не отпустят меня, — сказал Ника.

   — Отпустят, коли скажу, что заработки твои пойдут к ним.

Ника схватил руку батюшки, поцеловал её и прослезился.

   — Да только поскорее, — всхлипывал он.

На другой день батюшка зашёл к Минину и представил ему такую блестящую будущность для Ники, что у самой мачехи глаза разбежались, и они отпустили его к священнику.