Читаем Патина онлайн бесплатно

Для В.

Я все еще слушаю твою музыку.

1

Это был день поминовения усопших. Радуница, да, моросящая дождем безрадостная Радуница, и дощатый киоск, и крыльцо с продавленными ступенями, стук двери, от которого раз за разом сводило зубы и било в висок, скомканная бумажная мелочь в потных ладонях, запах мокрой шерсти, курева и перегара: брали в основном копеечную пластмассу, просто чтоб не с пустыми руками – мох, маки, ромашку-полянку, возили ботинками грязь по истертому линолеуму, совали деньги, забирали сдачу и сменялись следующими; снова дернулась на разболтанной пружине дверная створка, скрипнули половицы, перешло из рук в руки ненавистное сердце из белых роз с головою кролика посередине – детский венок; уже и не надеялись избавиться, потому что вряд ли кто-нибудь согласился бы отдать столько денег за эту дрянь, но дело тут было даже не в деньгах, а в том, что чертова кроличья голова выглядела настолько натурально – по обе стороны плюшевой переносицы поблескивали любопытством черные пуговки глаз – что любое дитё пришло бы в восторг, вот только то, которое получит – не придет, и от осознания этого делалось особенно тошно.

– Роберт! Да ладно тебе, ну! – крикнула ему вслед по случаю нарядная и уже слегка пьяненькая Анна, но он не обернулся – без него обойдутся, товар нехитрый. Пересчитал ботинками ступеньки, потер глаза, проводил взглядом спину той, что прижимала к груди детский венок, но следом не пошел, а, втянув голову в плечи, зашагал по проступившему из-под снега асфальту к дому. Он устал от людей, безумно хотелось работать, на рубленых фасадах гранитных заготовок, сваленных здесь же, в саду, лежали капли воды. Между памятников темнели проплешинами островки прошлогодней травы.

Нырнув в затхлый подъезд, он на ощупь извлек из косого буфета мятую пачку и поднялся к себе. Комната утопала в дождливой серости. Пока курил, снаружи разошлось не на шутку – косые струи воды наотмашь хлестали по стеклам, и он приоткрыл форточку, чтобы впустить запах мокрой земли. Штора надулась парусом, обмахнула голову, обнаженную грудь и культи рук гипсового ангела, тупо взиравшего с подоконника на кладбищенскую ограду по ту сторону улицы. Старый дом втянул в себя дождь и закашлялся, натужно выдохнул дымоходом, расправил стены, ржавыми трубами высвистел «ум-р-р…». К воротам кладбища подкатил длинный черный автомобиль. Задняя дверца выпустила траурную даму и малыша в ярком дождевике. Прямо над их головами синела вывеска с надписью «Памятники» и его, Роберта, номером. Таща за собой ребенка, дама подошла к флегматично дымившему под козырьком ритуальной лавочки охраннику, ткнула в вывеску пальцем. Тот кивнул на дом через дорогу, и клиентка устремилась туда, на ходу распахивая зонт. Роберт раздавил в пепельнице окурок и дернул плечом. Туго натянутый черный купол зонта вплыл в приоткрытую калитку – капли ударялись о ткань и лихо скатывались вниз, не оставляя следов, – и двинулся к подъезду. Детский голосок на лестнице заканючил «пить». Нытье неумолимо приближалось и вот наконец лязгнул дверной звонок, и Роберт простуженно прохрипел: «Войдите!» – входная дверь была незаперта.

Пока в прихожей отряхивались, топали и шелестели одеждой, он присел и быстро глянул на себя в трюмо. Пригладил пятерней редеющие волосы, одернул свитер, нацепил на лицо выражение печального сочувствия – по радостным поводам к нему не приходили – и снова каркнул: «Сюда! Не разувайтесь!»

До того, как распаренный в слишком теплой одежде мальчуган увидел незнакомого дядю и уткнулся в черную юбку с забрызганным грязью подолом, чуткий памятью скульптора Роберт отметил в линии его скул и разрезе глаз некое сходство, сокрытое детской припухлостью гораздо более неявно, чем оно же – морщинами на женском лице, но не стал утруждать себя вспоминанием. Каждый второй, кого он видел в этой комнате, походил на кого-то с фотокарточек, во множестве проходивших через его руки.

Он назвал себя. Посетительница не представилась. С брезгливой осторожностью она присела на предложенный стул и протянула несколько снимков, чтобы объяснить, какое надгробие желает видеть. Работа выходила недешевой и кропотливой – на обороте бумаг Роберт от руки набросал гранитную стенку с двумя каннелированными колоннами и полукруглой нишей, в которую поместил мраморный горельеф сидящей за мольбертом женщины. Заказчица попросила подробные эскизы с нескольких ракурсов, и он тут же их пообещал, мысленно включив в счет. Все это время мальчик кряхтел и елозил на диванчике, тиская в руках свалявшегося однолапого медведя, и изредка поднывал: «Ба, дай пить!». Нарочитое ее невнимание выглядело изощренным издевательством, и Роберт, не выдержав первым, плеснул воды из графина в не слишком чистый стакан, но она пригвоздила его взглядом, и он вначале застыл с протянутой в никуда рукой, а после сделал глоток и неуверенно опустил стакан на поднос.

– Пи-ить, – всхлипнул мальчик. По бордовым щекам покатились крупные слезы. Женщина яростно зашарила в недрах необъятной сумки и, достав оттуда пластиковую бутылку, пихнула ее в протянутые ладошки.

– Задаток пятьдесят процентов, – сказал Роберт.

– Другую!

– Ты издеваешься? – взвилась женщина и, выдернув бутылку из руки ребенка, сунула ее ему в лицо так, что жидкость расплескалась по дождевику, однолапому медведю и обивке дивана.

В воздухе отчетливо запахло водкой.

Роберт подскочил, испуганный гораздо сильнее непутевой бабушки – пока он елозил платком по сморщенному личику, медведю и дивану, задержав дыхание, чтобы не чувствовать кислый запах детского пота вперемешку с парами алкоголя, она сидела за столом и всматривалась в эскиз с таким видом, будто разглядывала живую змею, а когда он наконец вернулся с дрожащими руками и бешено бьющимся сердцем, на скатерти уже лежало несколько крупных купюр.

– Сходство, – сказала женщина. – Оно должно быть бесспорным. – И вышла, подталкивая в спину отчаянно ревущего внука.

Только когда их шаги на лестнице затихли, Роберт заметил на полу забытую игрушку.

– Стерва.

Пока слово плевком стекало по шелушащимся обоям куда-то за спинку дивана, он поднял медведя двумя пальцами и бросил его на стол.

Из прихожей тянулась мокрая дорожка следов. Прежде, чем вспомнить, откуда они взялись, Роберт несколько секунд с недоумением смотрел на грязь, а потом, будто очнувшись, тряхнул головой и потащился в ванную за шваброй. Там он долго и тщательно полоскал под краном, скручивал, отжимал и снова подставлял под воду бурую тряпку, в самому себе непонятном смятении глядя на мыльницу, где плавали в сопливой жиже три овальных разноцветных обмылка.

Скрипнула дверь. Что-то целлофаново прошуршало в комнату и Роберт, не выключая воды, с улыбкой, в которой не отдавал себе отчета, прокрался по коридору и осторожно выглянул из-за дверного косяка. Незваный гость брякнул стаканом, утер сопли рукавом, стащил со стола медведя и собрался было улизнуть, но огляделся по сторонам да так и застыл с запрокинутой головой и не то ужасом, не то восторгом в круглых от удивления глазах.

– Они не настоящие, – мягко сказал Роберт и покинул укрытие. Мальчик попятился, но не убежал. Двигаясь плавно, чтобы его не спугнуть, Роберт потянулся к одной из висевших на стене посмертных масок и снял ее с гвоздя. – Вот, смотри. Она бронзовая! – С этими словами он постучал по лбу маски костяшками пальцев, и та глухо звякнула в ответ. – Выглядит как кожа, потому что покрыта патиной. Необычной патиной. Такую умею делать только я. Это мой секрет.

– Сейчас же уберите от ребенка эту гадость! У него астма!

Смущенный Роберт обернулся с покаянной улыбкой и собрался было рассыпаться в тысяче извинений, но властная рука уже сгребла в горсть капюшон дождевика и вытолкнула пацана за порог, исчезла и ее обладательница – слушать стало некому.

– Гадость, – повторил Роберт, поглаживая нежно-телесную, в едва заметных кракелюрных трещинках щеку. – Ты, представляешь?.. – шепнул он в сомкнутые губы и тесно прижался к ним лбом. – Ты, ты, ты… – твердил он, закрыв глаза и покачиваясь в такт перестуку дождя, который единственно и мог быть мелодией этого танца безысходной тоски и нежности: – Ты – искусство, ты – вечность…

А когда он наконец разлепил влажные ресницы, то увидел, что кто-то внимательно смотрит на него, стоя у калитки, увидел – и задернул шторы.

2

– Шидловский продал душу дьяволу. Десять лет прошло, а он все тот же.

– Авторитарный мерзавец, который неслучайно пережил жену и сына…

– Интересно, сколько ему сейчас?

– Почти век. И заметь, рука вернее наших. Моей так точно.

– Да, бодрячком… Но неизвестно, долго ли еще…

Роберт вложил в заранее подставленные пальцы сигарету, щелкнул зажигалкой, после чего оба, не сговариваясь, вышли из-под козырька подъезда, обернулись и взглянули на уютно-рыжие окна третьего этажа. Его куртка и ее кардиган еще хранили запах нутра шифоньера с малахитовыми створками, чернеными в глянс торцами и бархатистой, как у сундука фокусника, изнанкой, а теперь воинственный старик – хозяин квартиры – должно быть, бродил по пустым комнатам в одиночку и, как предполагал Роберт, продолжал беседу с самим собой, начатую много лет тому назад и прерванную визитом двоих, совсем не похожих на студентов, но отчего-то ими себя называющих.

– Выставку бы ему… – выдохнула она вместе с табачным дымом. – В той галерее, о которой ты говорил, как ее, «Арсенал»?

Ей тоже не хотелось спешить обратно в жизнь, и он это чувствовал, и был благодарен за отсрочку.

– «Каземат». Не уверен, что это подходящее пространство для лиричных барышень Шидловского.

– А для тебя? Чем ты сейчас вообще занимаешься? Я почему-то думала, что ты первым уйдешь в дизайн, а ты… Скульптура, верно?

– Да, но не только, там будет кое-что другое, совсем новое. Я пока не хочу…

Светлых окон становилось все больше. Роберт смотрел на них с особой нежностью, словно был причастен одновременно ни к одному и ко всем сразу. Он любил внезапную тишину таких вот двориков, в которые тянет свернуть, сделав вид, что один из них твой, любил колоннады и арки сталинских домов, их устаревшую напыщенную парадность, отражения окон в воде под гранитной набережной, чугунные решетки оград… Все это говорило с ним историями, которых он был не в силах разобрать, только чувствовал, как дышат ими стены, и вслушивался – но нет, снова нет, ускользнуло в приоткрытую оконную раму, заплутало чердачными тропами, шмыгнуло под мост и растаяло, будто привиделось…

– Ой, а помнишь ту смешную тетку с дурацким таким бантом? Имя редкое…

– Натурщица Мона, – усмехнулся Роберт. – Еще бы не помнить.

– Мадам Мона! – воскликнула она и подпрыгнула, как девчонка. – Мона и ее байки про бабку – фрейлину Александры Федоровны! И ведь на ходу выдумывала ну такую чернуху! Сестры, влюбленные в сестер, какие-то игры с переодеваниями, оргии на спиритических сеансах, а надо же работать, а она лежит с этим бантом и продуцирует бредятину, как будто из коробочки достает еще одну коробочку, снова и снова… Я ничего не путаю? Или вам всем было нормально, и только мне хотелось?..

– Всем хотелось, – с деланой серьезностью подтвердил Роберт, из последних сил контролируя мышцы лица. – И да, это было порно. А у мадам была шизофрения…

– Хотелось сорвать с ее головы бант и выкинуть в окно! – выкрикнула она возмущенно. – Милович, дурак, ну какой же ты дурак! – И притворилась, что сейчас ударит, но вместо этого нырнула рукой под его расстегнутую куртку, поглубже, в тепло, будто бы так и надо, впрочем, так действительно было надо.

А ему вдруг стало невыносимо хорошо от того, что они стоят здесь в обнимку, пинают сухие листья и смотрят на окна, и на ней этот огромный кардиган, и трое однокурсников, которые собирались навестить старика-учителя и вообще увидеться впервые за столько лет, внезапно обнаружили неотложные дела, а ведь знай он об этом заранее, то тоже бы отказался, а так пришел, и встретил ее в маленьком кафе киноклуба, где они посидели за чашечкой кофе, а потом поднялись по гулкой лестнице в квартиру, неловко помалкивая, и дружно обрадовались тому, что некогда грозный и до сих пор еще чуть-чуть наводящий трепет Шидловский сразу взял на себя светскую часть беседы. Сам того не заметив, Роберт проболтался и о работе, и о грядущей выставке, хотя совсем не собирался этого делать, ведь хвастать ему было нечем, а заодно и узнал, что взлелеянный лиловый лилейник в квадратных очках и с неизменным «Зенитом» на шее два года как в разводе и два месяца как руководит художественной студией – кто б подумал.

– Фрейлина, ну конечно, – сказал он невпопад, не желая менять тему, которая так ее развеселила. – Фрейлина по фамилии Березка.

– Листопад! – выкрикнула она. – Я точно помню, потому что кто-то из наших пошел в деканат жаловаться…

– Так поступить мог только Вальцев.

Напрасно он произнес это вслух. Взял и все испортил. Горячая ладонь, будто обидевшись, сползла с его бедра.

Давно погасшие сигареты синхронно упокоились на дне мусорного бака. Она достала из сумочки ключ от машины, поиграла с брелоком, проводила взглядом тщедушную собачонку, ведомую девочкой лет десяти.

– Роберт, скажи…

Он покорно остался рядом в надежде, что порыв ветра снова донесет альдегидный аромат ее духов, но ветер не был к нему благосклонен.

– Ты доволен тем, что ты делаешь?

Роберт беспокойно покосился на засаленные манжеты куртки и постарался прикрыть их, сложив руки на груди. Окинул себя мысленным взором и мысленно же пожал плечами – если в чем его и можно было заподозрить, так это в тотальном погружении в работу, пренебрежению ко всему сиюминутному, отказе от внешнего в пользу внутреннего, но никак не в нищете, нет, бедняком он не выглядел, куртка как куртка, джинсы как джинсы – значимость и того, и другого одинаково меркла в сравнении с вечностью, которая ждала его впереди (во всяком случае, самому ему казалось именно так).

– У меня есть заказы, – сказал он странно дрогнувшим голосом, и это не осталось незамеченным – она вопросительно вздернула бровь и, взяв его под локоть, увлекла за собой к набережной. – Государственный проект, памятник для областного центра… – На лбу выступила испарина, но он постеснялся ее стереть. – Я работаю с Каревым – архитектор, может, знаешь… Будет бронзовое литье: фигура ангела, который поддерживает раненого солдата и как бы укрывает его крыльями, на самом деле это метафора… В-вот.

– Метафора чего?

– Бессмертия души.

– Ах, ну да.

Ее каблуки размеренно цокали по асфальту, попадая в четкий унисон с ритмом его сердца.

– И тебе этого достаточно?

– Городские чиновники довольно консервативны, я не мог позволить себе ни малейшей абстракции…

– Да нет же, я не о том.