Читаем Патент 119 онлайн бесплатно

Конрад Блех, 47 лет.

Анни Блех — его дочь.

Рудольф Зейдель, 27 лет.

Лукин Иван Михайлович — конструктор, 25 лет.

Торопов Семен Семенович — директор завода, 45 лет.

Ольга Захарова, 25 лет.

изобретатели:

Коренев

Михайлов

Чикин

Забавный

Буровой — директор степного совхоза.

Гирко — его помощник.

Петька Беспризорный — сотрудник заводской газеты

рабочие:

Зеленый

Глушков

Никитина

Дядя Яша

Носов

Первов

Скобарев

Мюллер — бухгалтер.

Члены завкома:

Брицке

Беккер

Липке — представитель служащих

Женщина — врач.

Внутренность виллы в стиле Корбюзье. Кабинет и музыкальный салон, разделенные аркой. Сбоку в кабинете — дверь. Из салона — лестница наверх, на площадку. Одна из задних стен — стеклянная, спускающаяся.

За ней — фабричный пейзаж.

В кабинете у окна стоит Рудольф. Папка с чертежами и шляпа валяются на полу. В музыкальном салоне Анни играет на виолончели.

Рудольф. Да… ноябрь… Ветер-то как подхватил мерзлые листья! Ужас холодно!.. Эге, бегут, падают… То-то, жить то надо… Вы не хотите отвечать, фрейлейн Блех? Ну что ж, уйди, Рудольф, уйди. Надежды нет… Изумительно придумана эта стеклянная стена — теплый воздух, запах цветов… Запах ваших рук, ваших волос… Волшебный замок… А, здравствуйте, здравствуйте!

Анни. Кому это?

Рудольф. Вороне. Моей единственной собеседнице. Села на ветку, кланяется. Холодно, черненькая? Что хочешь мне передать из того мира?.. Плохо? Земля умирает? Ну, лети, лети…

Анни. Слушайте, там — кофе на курительном столике.

Рудольф. То, что и нужно после бессонной ночи, — мокко. (Пьет.) Я работал всю ночь, мне чудилась мировая слава… и — вы, фрейлейн Анни. В этом шерстяном платье, холодная, пахнущая цветами… Не буду, не буду больше!.. Так вот… (Поднимает папку, кладет на стол.) Передайте отцу: чертежи кончены. Все, кроме воздушного охлаждения. Не для моей головы, конечно, — для нашего мотора… Не смешно — правда? (Берет шляпу.) Ухожу — вслед за вороной. До свидания.

Анни. До свидания, Рудольф.

Рудольф. Если понадоблюсь Блеху, — я буду в мастерских. (Уходит.)

Анни(одна). Все это довольно несносно.

Блех (спускается сверху, держит книжку). Не звонили, нет?

Анни. Нет, папа, никто не звонил.

Блех. В сорок семь лет принужден изучать, как мальчишка, русский язык. Он вгоняет меня в неврастению: весь скользкий, весь зыбкий, весь вероломный — течет, как адская жидкость, между извилинами мозга… Я понимаю, почему у русских нет твердой морали. Это язык большевиков — язык нашей эпохи… Умоляю тебя, брось играть!

Анни(кладет виолончель). Только что был Рудольф, принес чертежи.

Блех. А! Великолепно. Очень, очень кстати.

Анни. Странный, весь на кончиках нервов. Болтает чушь. Опять объяснялся в чувствах…

Блех. Вот как! Ты что ответила?

Анни. Ну, что я ему отвечу?..

Блех. Слушай, Анни. В двадцать четыре года девушке нужно быть замужем.

Анни. Я была замужем, папа. (Пауза.)

Блех. Ты шутишь. Когда, Анни?

Анни. У меня был любовник. В семнадцать лет, когда кончила гимназию.

Блех. Ну, дорогая моя… Новость!

Анни. Я не обязана была посвящать тебя в эти мелочи. Я нашла это удовольствие слишком простым. Этот человек, по-видимому, был другого мнения, но…

Блех. Кто это — тот человек?

Анни. Ты его не знаешь. Забавы любви меня не слишком развлекали. Я нашла это удовольствие деревенским.

Блех(упавшим голосом). Деревенское удовольствие…

Анни. Не предъявляй прав отца, не будь моралистом, папа. Ты такой современный, такой элегантный… Улыбнись. Папа!

Блех. Ах, я еще должен улыбаться!

Анни. Но ведь это было (свистнула) бог знает когда.

Блех. Да, все-таки наше поколение не посвистывало. (Пауза.) Тебе нравится Рудольф?

Анни. Право, никогда не задумывалась.

Блех. Дитя мое…

Отечески кладет ей руку на голову, она отстраняется.

Анни. Лучше без «дитя мое».

Блех. В голове у Рудольфа капитал в миллион долларов. И самое важное — в идеях, в единственной ценности, не подверженной инфляции. Что ты на это скажешь?

Анни. Быть любовницей Рудольфа Зейделя?

Блех. Женой. С ума сойти!

Анни(раздумывает). Папочка, привлекательны, в конце концов, какие-то острые эмоции… Ну, Рудольф… Он похож на немца из добродетельного романа. Шиллеровский темперамент, чувствительное сердце, — все, как полагается. Ты утверждаешь — он гениален. У него нет чего-то… Понимаешь, как человек, не умеющий носить фрак.

Блех. А! Какие теперь фраки! Чего ты хочешь — я же вытащил его из нищеты.

Анни. Он никогда не говорит о своем прошлом.

Блех. Отец, кажется, был школьным учителем. После войны, конечно — нищета… Но все-таки Рудольфу удалось кончить политехникум. Работал у Круппа и вылетел из-за глупейшей истории. Вот вся его биография.

Анни. Что за история? Политика?

Блех. Проповедывал какой-то слащавый вздор в стиле Жан-Жака Руссо. Мальчишка! Я встретил его в пивной, — карманы набиты чертежами, голова — фантастическими планами. Э, при чем тут происхождение! Хотел бы я иметь такого сына все-таки… Я не принуждаю, Анни, я слишком тебя люблю, бедная моя мышь.

Анни. Не знаю, папа… тебя, быть может, устроит, если я соглашусь, а с формальностями, не будем торопиться.

Блех. Да, да. Умница. Спасибо, деточка. Ты — единственное, что меня привязывает к жизни. Сегодня мне особенно нужна помощь. Сегодняшний день нужно перейти вброд по шею…

Анни. Что случилось? Опять затруднения?

Блех. Случилось то, что самая реальнейшая реальность — разум — ставится под вопрос. Все разумное летит к чёрту… (Стучит кулаком в стену.) Я построил этот дом… Может быть, этих стен нет? Эти стены — цемент, сталь, стекло — существуют или только мираж?

Анни. Бедный, бедный отец! Тебе нужно просто отдохнуть.

Блех. Я любил работать, — пропал вкус к труду… Накоплять. Какая чепуха! Чтобы в одно вот такое гнусное утро всё благополучие разлетелось вдребезги.

Анни(наливает ему кофе). Вчера в городе только и слышно: плохо, плохо! В магазинах никого нет, кино пустые…

Блех. Неужели, действительно, не звонили?

Анни. Ты ждешь этих двоих, русских?

Блех. Да, в половине двенадцатого. Конечно, опоздают, как все русские.

Анни. Они предлагают что-нибудь реальное?

Блех. Да.

Анни. Почему ты не хочешь посвятить меня в дела?

Блех. Ребенок! Собери я всех наших знаменитейших экономистов, социологов, государственных мужей, профессоров и тайных советников, — что они скажут путного? Кризис — мировая загадка. Эту потрясающую новость сообщит любой журналистишка за кружку пива. «Вооружитесь-ка терпением еще годика три, добрейший господин Блех. Законсервируйте завод и займитесь игрой на корнет-а-пистоне». Вот что посоветуют мне самые умные люди Германии.

Анни. Так плохи дела?

Блех. Остается только чудо. Найдет ли возможным какой-нибудь архангел сделать так, чтобы бухгалтер Мюллер принес сегодня денег с биржи?

Анни. О, боже, скучно! Вся жизнь сморщивается, как кожа на яблоке.

Входит Рудольф, взволнован.

Рудольф. Что у нас делается? Что произошло?

Блех. Доброе утро, Рудольф.

Рудольф. Простите, я не в состоянии быть вежливым. Доброе утро… Мне только что сообщили невероятные вещи: завод — под ударом.

Блех. Это зависит от курса сегодняшней биржи.

Рудольф. Так ставить дело нельзя, господин Блех. Так работать немыслимо. Простите, фрейлейн Анни… Я успокоюсь.

Анни (снимает с него шляпу). Снимем пальто, сядем, закурим…

Рудольф. Простите, простите!.. (Блеху, повышенно.) Агрегаты остановлены. Кочегарки потушены. Заморожена сталь. Рабочие собираются у конторы. Кто-то пустил слух, что сегодня расчет всем…

Блех. Не хочу вас огорчать. Но, боюсь, придется предпринять кое-что решительное.

Рудольф. Закрыть завод?

Блех пожимает плечами.

Не верю! Мировое качество наших моторов. Наши секреты, наши патенты. Нет выхода? Безумие! Не верю…

Блех. Э, никому наши патенты сейчас не нужны, старина.

Рудольф. Не верю.

Блех. Индустрия воткнулась в горло человечеству, как рыбная кость. Американские пасторы кричат, что в машине засел дьявол. Скоро мы все будем рекламировать ручной труд. Человек или машина — кто кого?

Анни. Я видела снимок с мадемуазель Ротшильд за прялкой. Мадемуазель Ротшильд сообщает, что появится в платье, сотканном ее руками.

Блех. Ну, немножечко перехвачено. Человечество, не рассчитав сил, прыгнуло слишком далеко вперед. Оно не в состоянии переварить всей продукции. Стало быть, немного назад, немного — к ручному труду, немножко прикосновения к матери-природе… (Указывая на стеклянную стену.) Мы отгородились стеклянной стеной от этих веточек, простертых к небу, от этих птичек, поющих богу…

Рудольф. Бред, бред! Отказываюсь понимать.

Блех. Мой мальчик, — кризис. Неотвратимый, как стихия, непонятный, как начало вещей.

Рудольф. Завод закрыт. Самоубийство… Господин Блех, у меня осталась только проверка воздушного охлаждения. Ночью я закончил последние чертежи. Это будет грандиознейший переворот в сельском хозяйстве…

Блех. И мы сядем с этим мотором, как дураки. Сельское хозяйство сейчас мечтает о плуге, запряженном добрыми старыми волами. Голубчик, мы построили слишком много фабрик и заводов и расплодили пролетариев вдвое больше, чем нужно.

Рудольф. Значит, всех — на улицу, на панель?.. Что же вы предлагаете нашим рабочим? Голод? Что вы предлагаете человечеству? Назад? В пещеры?

Блех. Человечеству я предложил бы: из двух миллиардов голов — один миллиард изъять из обращения. Уверяю вас, будет просторнее.

Анни. Все-таки жестоко так говорить.

Блех. Да, жестоко. Моровая какая-нибудь язва. Чума вместе с хорошенькой войной была бы неглупой штукой. Довольно слащавости! Честно: ровно половину отдаю за одну такую голову, как Рудольф.

Рудольф. Благодарю вас. Позвольте отказаться.

Блех. Мой мальчик, сердце мое ожесточено. Вся моя забота сейчас (указывая на Анни) — спасти ее…

Анни. Спасти вас, Рудольф, ваш гений.

Рудольф. Вы слишком добры, фрейлейн Блех.

Блех. Э, голубчик, зовите ее просто Анни. Я вас понимаю, старина, — вы человек большой совести. И вы, конечно, предпочли бы разделить участь тех, кто завтра поднимет воротник у биржи безработных.

Рудольф. Да, предпочту. Чем мне теперь жить? Зачем?

Блех. Долг, долг, Рудольф. Долг прежде всего.

Рудольф. Кому я должен? Отечеству? Нации? А! Мы заплатили все долги — за тысячу лет вперед. (Берет шляпу.) Итак, господин Блех, я свободен с этой минуты.

Анни. Рудольф, вы должны тем, кто вас любит, кому вы дороги.

Рудольф. Я дорог разве вон той вороне… Оставим это, фрейлейн Анни. (Идет к двери.)

Анни. Рудольф! (Он останавливается.) Не нужно сердиться на меня. Вы плохо поняли, о чем пели струны. Вы стояли у окна в отвратительном настроении, смотрели на ворон…

Рудольф. Мне не хотелось бы шутить в данную минуту, фрейлейн Блех… Постойте, постойте! (Кладет шляпу.) Кофе было приготовлено для меня?

Анни. А вы предпочли разговаривать с воронами.

Рудольф(стучит ногтем в барометр). Здесь немного жарко. Парник, настоящий парник… (К Анни.) Что случилось — не понимаю.

Анни. Зачем всегда такая настороженность? Вы мнительны. Лучше верить.

Рудольф. Чему?

Заглядывает ей в глаза, она опускает голову.

Анни. Нет, лучше верить.

Блех. Дети, вы поворкуете вечерком. Минуты считаны… Рудольф, завтра, быть может, мы с вами окажемся с поднятыми воротниками. И — надолго, невидимому.

Анни (тихо, испуганно, с мольбой). Папа!..

Блех. Кризис продлится еще три года. Три года бедствий!

Анни(рукой закрывая глаза). Воображаю — так гибнет корабль в ревущих волнах…

Блех. О, нет! Наш корабль выдержит бурю. Иначе…

О, чёрт! Иначе я бы не стал бороться. За три года мы организуем железные силы… Рудольф, вы понимаете, — нужно собраться в клубок. Временно я готов продавать спички на улице… но — Анни. Судьба этой девочки переворачивает мне сердце. Мы, как мужчины, должны сделать все, пойти на все, чтобы она спокойно прожила это страшное время. Что?

Рудольф. Я слушаю.

Блех. На случай окончательной катастрофы мы должны подготовить отступление… У меня есть одна лазейка. Все это сейчас зависит от вас, Рудольф. (Роется в столе.) От имени Анни я буду просить у вас жертвы…

Анни. Анни должна присутствовать? Может быть, ее можно избавить от унижения… (Идет на лестницу, на верхнюю площадку.)

Блех(Рудольфу). Видели — гордость. Ее особенно нужно оберегать… (Достает бумаги.) Мой мальчик, я вас нашел, я вас открыл, дал возможность подняться…

Рудольф. Я всегда помнил это, господин Блех.

Блех. Вы помните хорошо наш договор?

Анни(с верхней площадки). О чем ты спрашиваешь? Рудольф — романтик.

Рудольф. Я никогда ни на минуту не забывал о договоре.

Блех. Вы получаете триста марок в месяц, премии за каждое изобретение и полпроцента от заказов. За это вы обязуетесь передавать все ваши изобретения мне, директору завода, на мое усмотрение.

Рудольф. Да.

Блех. Превосходно. Пункт восьмой гласит: в случае патентования любого из ваших изобретений — патент берется на имя Конрада Блеха. Имя Рудольфа Зейделя в патентах не упоминается. Этот пункт, кажется, наиболее тяжел для вас…

Рудольф. Да.

Блех. Что поделаешь! Уничтожая свою личность, вы подняли завод на колоссальную высоту. Как незаметный солдат, серый герой. Но не думайте, Рудольф, что и мне не тяжела моя миссия — носить на себе чужую славу.

Анни. Рудольф… Примирение и понимание. (Бросает ему цветок.)