Читаем Пассат онлайн бесплатно

Пророчество старухи-ирландки с сомнительной репутацией необратимым образом сказалось на судьбе Геро Афины Холлис, единственной наследницы Барклая Холлиса из Бостона, штат Массачусетс. В значительной степени отразилось и влияние наследственности на ее взглядах и характере.

Мать Геро, Гарриет Крейн Холлис, всегда была горячей поборницей благотворительных учреждений, кампаний и дел. Барклай, внезапно сраженный классическим профилем и парой голубых глаз, об этом прекрасно знал, сватаясь к ней. Однако видел тогда в этом лишь признак сострадательной, истинно женской натуры и свидетельство тому, что его Гарриет обладает не только внешней красотой.

В то время Барклай Не предвидел, что Гарриет захочет, чтобы муж разделял ее рвение к добрым делам. Но едва медовый месяц окончился, понял, что его жена, не довольствуется только внесением довольно крупных пожертвований. Она считает своим долгом заседать в советах и комитетах, писать и распространять брошюрки с протестами против несправедливостей и требованиями реформ, решительно проводить кампании против таких зол, как пьянство, детский труд, проституция и рабство. Особенно рабство…

Барклай, флегматичный, безмятежный человек, любящий лошадей, шахматы и античную литературу, не томился желанием привести в порядок мировые и соседские дела, и поэтому считал, что Гарриет заходит слишком далеко. Само собой, всякий мыслящий человек должен согласиться, что мир испокон веков переполнен жестокостью, угнетением, несправедливостью. Только нужно ли Гарриет принимать это так близко к сердцу и делать из этого личную проблему? И когда жена объявила о своей беременности, Барклай обрадовался вдвойне. Он полагал, что с появлением наследника просторных акров Холлис-Хилла материнские заботы направят ее устремления и энергию в более спокойное домашнее русло.

Большая, крепкая семья, думал он, именно то, что необходимо Гарриет; красивые, умные сыновья, которые будут разделять его интересы к греческой мифологии и разведению породистого скота, да хорошенькие веселые дочери, которые вынудят ее заниматься только домашними хлопотами.

Но все вышло не так. Его жена слишком легко приходила в волнение, и несколько строчек на измятом обрывке газеты положили конец этой мечте — и самой Гарриет.

Орудием судьбы послужил сверток, где находились вязанная Шаль и красивая серебряная погремушка. Их прислала к рождению ребенка школьная подруга миссис Холлис, вышедшая замуж за фермера из Джорджии. Погремушка оказалась завернутой для пущей сохранности в газетный листок, и единственный, набранный жирным шрифтом абзац к несчастью привлек взгляд женщины, готовящейся стать матерью:

Продается негритянка с четырьмя детьми. Женщина двадцатитрехлетняя, спокойного нрава, хорошая кухарка и прачка. Дети, по всей видимости, от шести до полутора лет. Могут быть проданы вместе или порознь, по желанию покупателя.

Это объявление было одним из многих. Однако для Гарриет, страстной противницы рабства, самой вот-вот ждущей ребенка, черствая бесчеловечность последней фразы оказалась нестерпимой. Могут быть проданы вместе или порознь, по желанию покупателя.

Она побледнела и воскликнула высоким, сдавленным голосом: «Неужели у нас могут отнять детей? Родных детей? Они не имеют права! Это подло! Чудовищно! Это нужно остановить!.. О Господи, почему никто этого не остановит?»

Отшвырнув скомканный листок, словно отвратительное насекомое, она обратилась к мужу с истерическим отрицанием всего института рабства, а закончила тем, что схватив шаль, погремушку и бумагу, с яростью бросила их в камин. Бумага, вспыхнув, создала внезапную тягу, она втянула в пламя широкий муслиновый рукав неглиже Гарриет. Тонкая ткань занялась, будто пропитанная керосином. И хотя Барклай, бросившись к жене, стал гасить огонь голыми руками, но Гарриет все равно сильно обгорела, а боль и шок привели к преждевременным родам. Через полтора дня на свет появилась дочка, а сама Гарриет скончалась.

Барклай больше не женился. Ему было тридцать девять, когда он сделал предложение Гарриет, и краткий опыт супружества убедил его, что он не создан для семейной жизни.

Родственников Барклай сначала поразил требованием, чтобы дочь окрестили Геро Афиной (к тому же, последнее имя давалось в честь любимой кобылы, а не богини мудрости), а потом удивил и растрогал тем, что отверг великодушное предложение своей сестры Люси взять лишенного матери младенца к себе в большую, процветающую семью. Правда, истинная причина отказа была не в избытке родительских чувств к лежащему в украшенной кружевами кроватке крошечному существу, а в приверженности Люси к благотворительности. Сестра часто ездила с этой целью за границу.

Он считал, что с него достаточно подобных увлечений, и не собирался позволять дочери в будущем идти по материнским стопам, ведь место женщины должно быть дома, а не на общественной трибуне. И если бы Барклай не отправился проведать больного друга в тот самый вечер, когда гувернантка дочери, мисс Пенбсрн, пообещала Люси принести свою долю для благотворительной распродажи рукоделий, возможно, что Геро Афина разделяла бы это мнение. Но за время отсутствия мистера Холлиса некая Бидди Джейсон пришла с тайным визитом в Холлис-Хилл. Будь хозяин дома, об этом бы не могло быть и речи!

Про вдову Джейсон говорили, что она седьмая дочь седьмого сына той самой Брайди Клуни из Тайрона, которая прославилась как ворожея и была сожжена как ведьма. Возможно, так оно и было. Во всяком случае, многие в Бостоне охотно верили в это, а также в то, что старая миссис Джейсон обладает даром предвидения и способна предсказывать будущее.

Верила всему этому и миссис Кобб, кухарка из Холлис-Хилла. Она сообщила провидице, что в доме никого нет. И пока Бидди Джейсон за пачку нюхательного табака и две унции китайского чая предсказывала кухарке судьбу, дочь хозяина, шестилетняя Геро Холлис, прокралась к ним на кухню.

Геро полагалось находиться в детской. Но ее гувернантка должна была вернуться только через час, отец — неизвестно когда, и ей наскучило вышивать на редкость занудный узор, который дала мисс Пенбери, чтобы чем-то занять воспитанницу. К тому же, девочка привыкла своевольничать, поэтому сложила вышивание и отправилась вниз на кухню поискать печенья и леденцов.

Лампы еще не горели, и в коридоре было темно. Однако Геро слышала из кухни голоса, а мягкий отблеск света говорил, что в дальнем конце длинного, вымощенного каменной плиткой коридора дверь приоткрыта. Девочка неслышно подошла к ней на цыпочках, протиснулась маленьким тельцем в узкую щель, встала в тени большого шкафа и навострила уши. Ее заинтриговали вид незнакомой, похожей на ведьму, старухи в старомодной шляпке с высокой тульей и негромкий голос. Она бормотала о неожиданных встречах, дурных людях, путешествиях по воде и предупреждала миссис Кобб, что нужно остерегаться белокурой женщины, замышляющей недоброе.

— Это, видать, Алиса Тилберри, работница у Стоунхейвенов, — сказала миссис Кобб, тяжело дыша от волнения. — Попадись мне только эта дрянь!.. Ну, говорите дальше.

— Это все, — ответила Бидди Джейсон, отводя пухлую ладонь кухарки. — Благодарю за табак и чай. Хотя, пожалуй, благодарить нужно хозяина, я точно знаю, что вы не покупали ни того, ни другого.

Геро не издавала ни звука, и подслеповатая, взволнованная миссис Кобб ее не видела. Но Бидди Джейсон, возможно и вправду внучка ведьмы, сидя спиной к двери, очевидно знала о присутствии девочки, так как, внезапно обернувшись, сказала через плечо:

— Чего тебе нужно, маленькая озорница? Выходи, покажись старой Бидди. Вот это да! Какая ты рослая да красивая.

Старуха захихикала, поманила узловатым, скрюченным пальцем, и Геро вышла из тени на свет. Девочка была в красном платье с передником и в гофрированных панталонах, густые непослушные волосы каштанового цвета выбивались из-под украшенной лентами сетки.

— Кто вы? — спросила заинтригованная малышка. — О чем вы говорили?

— Тебя это не касается, мисс, — напустилась на нее миссис Кобб. — Сейчас же возвращайся в детскую. Нечего подкрадываться и пугать людей. Иди-иди, а то сейчас сюда спустится гувернантка.

— Мисс Пенбери понесла сверток к тете Люси, а в детской холодно. А что вы делали?

— Читала у нее по ладони.

— Как?

— Так, детка. Там все видно. Кем ты будешь, и что с тобой случится. Да-да. Судьба на ней ясно написана.

Геро уставилась на свою ладошку, однако не увидела ничего, кроме линий и чернильного пятнышка, которое она стирала слюной, но не стерла до конца.

— Что такое судьба? — спросила девочка.

— То, что будет с тобой, когда вырастешь. И хорошее, и плохое.

— Но ведь миссис Кобб уже взрослая! — негодующе запротестовала девочка. — Она старая! Какая может быть у нее судьба?

— Ну, хватит, — резко сказала миссис Кобб. — Марш из кухни, живо!

Однако Герр не боялась кухарки. И вдова Джейсон, видимо, тоже, она смеялась так, что ее маленькие глазки скрылись в складках желтых морщин.

— Детка, людей, даже старых, впереди тоже ждет что-то такое, о чем они не знают. Например, завтра или послезавтра, или на следующей неделе.

— А вы, стало быть, знаете? — спросила Геро, высоко подняв брови.

Маленькие черные глаза Бидди Джейсон были, несмотря на возраст, яркими и зоркими. Они вновь появились из-под морщин и встретились с серыми глазами девочки. Вскоре старуха отвела взгляд и сказала хриплым шепотом, словно обращаясь к себе, а не к ребенку:

— Не всегда… Нет, не всегда. Иногда, кажется, знаю, иногда нет. Но когда не знаю, просто говорю дуракам то, что они хотят услышать. Для них это не хуже — даже лучше!

Она вновь кудахчуще рассмеялась, протянула руку с похожими на когти пальцами, взяла две небольшие пачки, которые миссис Кобб положила на стол, и спрятала в потайных карманах выцветшего черного платья.

— Пойду. Вечер холодный, темный, и скоро пойдет дождь. Всего доброго, миссис Кобб.

Она неловко поднялась. Тут Геро сделала шажок вперед и взволнованно спросила:

— А про меня не сможете узнать? Что случится со мной, когда я вырасту? Может, сумеете прочесть по моей руке?

Она протянула ладонь, как до того миссис Кобб, но старая Бидди Джейсон покачала головой и недовольно ответила:

— Бесплатно? А как мне заработать на жизнь, если предсказывать людям судьбу задаром? Если тебе чего-то хочется, нужно платить. Пора бы уж знать это.

— Я попрошу папу, — взволнованно сказала Геро. — Он заплатит вам. Я точно знаю.

—  Еще чего! — в понятном волнении вмешалась миссис Кобб. — Я не позволю тебе докучать отцу такими пустяками. Теперь будь хорошей девочкой, уймись, а я дам тебе кусок сахару.

— Сахару не хочу, — упрямо ответила девочка. — Хочу услышать предсказание судьбы.

Для нее вдруг это стало очень важно.

— Зачем тебе предсказание? — резко спросила миссис Кобб. — Ты же слышала, миссис Джейсон говорила, что все это враки.

Но Геро, не обращая внимания на кухарку, сосредоточенно шарила в кармане передника и наконец нашла, что искала — дешевую позолоченную брошь, вылетевшую из рождественской хлопушки. В течение нескольких месяцев эта блестящая штучка была одном из самых любимых ее вещей. Даже теперь, глядя на нее, девочка колебалась. Такая красивая вещица! Однако любопытство, роковое и неизгладимое наследие Евы, пересилило. Геро протянула брошь и сказала:

— Денег у меня нет, но я могу отдать вам эту вещь. Ее можно продать, так ведь? Это… это золото!

— Это? — насмешливо переспросила Бидди Джейсон. С презрением глянула она на маленькую безделушку, потом перевела взгляд на умоляющее лицо ребенка. Однако, если и собиралась рассмеяться, то сдержала смех. Жадная, хитрая, вне всякого сомнения бессовестная, она, казалось, никогда не была молодой. Но вдруг в душе ее ожило некое давно угасшее воспоминание из далекого, забытого детства, и старуха на миг увидела дешевую безделку глазами Геро. Это вещь заманчивой красоты и небывалой ценности. Золото!.. При таком взгляде эта брошь была щедрой платой, несравненно большей, чем маленькие пачки табака, чая и сахара или реже достающиеся мелкие монетки, обычное вознаграждение за старые, затверженные наборы трескучих фраз, которым доверчивые женщины, видимо, никогда не перестанут верить. Бидди Джейсон взяла кусочек позолоченной жести и неожиданно для себя сказала:

— Да, этого хватит. Дай руку, детка. Нет, не левую: она покажет только, что ты можешь делать, а не что станешь. Нужна другая…

Держа в узловатых старческих руках розовую ладошку, вдова пристально вглядывалась в нее и молчала так долго, что Геро охватило нетерпение. Может, с тревогой подумала девочка, тут не о чем говорить. Может, в отличие от миссис Кобб, у нее никогда не будет судьбы. Ей было слышно, как скрипит корсет кухарки в такт тяжелому, негодующему дыханию. Вскоре чайник на плите завел свою песню, а тиканье кухонных часов стало громким и докучливым, торопящим ту минуту, когда мисс Пенбери вернется от тети Люси и ее, Геро, отправят обратно в детскую.

Наконец Бидди Джейсон заговорила, но уже не тем голосом, каким сообщала миссис Кобб о замышляющей недоброе белокурой женщине. Теперь он звучал хрипло, монотонно, чуть громче шепота:

— В ладошке у тебя солнце, ветер, соленая вода. И дождь… теплый дождь и остров, полный чернокожих людей…

Морщинистое лицо приблизилось к ручонке Геро на расстояние дюйма, и шепот стал еле слышным:

Ты очень далеко поплывешь, чтобы найти работу, которая ждет тебя, и того, кто поможет тебе ее выполнить… Вместе с другими поможешь многим найти смерть и гораздо большему количеству выжить. За первое получишь порицание, за второе не услышишь благодарности. В руки тебе придет золото без счета, но не принесет пользы. И всю жизнь ты будешь делать то, что должна. Будешь пожинать… то, что посеяла…

Хриплый шепот стих, старуха выпустила руку Геро и попятилась. Она трясла головой, словно силясь отогнать какие-то мысли, выражение ее лица стало ошеломленным, бессмысленным. Брошь упала на пол, Геро подняла ее и протянула миссис Джейсон, но та отвела руку девочки, бормоча:

— Оставь себе, детка. Мне с ней нечего делать. Нечего… Ветер, соленая вода, похожие на метлы деревья — и смуглые люди, черные люди. Мрущие под дождем и солнцем…

Она неуверенно пошла к двери, придерживая на плечах выцветшую черную шаль и бормоча что-то о «собаках и покойниках». Кухонная дверь за ней закрылась, и миссис Кобб сказала сердитым тоном: