Читаем Парторг 8 онлайн бесплатно

Превентивные меры, принятые для предотвращения предательства в рядах советской агентуры в США и резидентуры в Канаде, быстро дали быстрый и неожиданный эффект.

Прибывшие из Москвы новые сотрудники неожиданно для руководства сумели найти такую новую информацию, о которой раньше приходилось только мечтать. Вместо привычных крох теперь на стол ложились целые пласты секретной или просто очень значимой информации. «Это успех», — подумал тогда товарищ Фитин, перечитывая первые шифровки.

Один из новых советских агентов в Вашингтоне, которого раньше неоднократно пытались завербовать, на одной из личных встреч с куратором сказал, что он не шел на контакт, так как знал, кто такая Элизабет Бентли, и просто опасался, что он вдруг окажется в её круге «ответственности» иэлементарно не хотел так рисковать. Агент нервно крутил в руках незажженную сигарету, и его голос дрожал, когда он произносил имя Бентли.

— Он пошел на сотрудничество добровольно? — уточнил Верховный во время доклада начальника разведки.

— Да, товарищ Сталин. Осознанно и без всякого давления, — ответил Фитин.

Информация от него сразу же пошла такая ценная, что с ним тут же начали работать по разработанной товарищем Фитиным схеме мелкоячейковой структуры с максимальным использованием технических средств связи. Никто из оперативной группы не знал настоящих имен друг друга. Радиомолчание соблюдалось с фанатичной строгостью. У агента не было никаких связных и постоянных кураторов. Павел Михайлович докладывал об этой информации только лично товарищу Сталину и на прямой вопрос о возможности провала этого источника заявил, что это возможно только в единственном случае: если он сам сдастся, например, ФБР.

Но даже в этом случае Фитин разработал такую систему связи, что противная сторона не сможет точно установить получателя информации. Каждое сообщение проходило через три транзитных узла, и следы вели в никуда. Сотрудник, завербовавший этого агента и наладивший один из каналов его связи, был тут же отозван в Москву, и его работа за границей больше не планировалась.

Сталин на этом месте доклада долго молчал, а потом коротко бросил:

— Дальше работайте только так везде. Экономить на этом больше не будем.

Вскорости агент встретился еще с одним сотрудником, который организовал второй канал связи и тут же был то же отозван. Еще два канала связи были организованы бесконтактно с использованием уже созданных. Его оперативный псевдоним «Агафоник» был взят с потолка, Фитин просто попросил жену назвать редкое русское имя на букву А.

Почти сразу же этот агент предоставил ценную информацию по атомному проекту и о «мелких» и не очень гадостях, которые втихаря делали или готовились сделать союзники с туманного Альбиона. Британцы, как выяснилось, плели тонкую интригу за спиной у американцев, и каждый их шаг был пропитан лицемерием.

В частности агентом была передана информация о тайных рекомендациях финскому руководству, отчасти из-за которых финны отвергали все предложения советской стороны до момента сокрушительного поражения на Карельском перешейке. Финская делегация тогда на переговорах держалась нагло, но теперь стало понятно почему: их подпитывали из Лондона. Кроме этого им была передана очень чувствительна и болезненная информация об откровенно враждебных действиях польского эмигрантского правительства против наступающей Красной Армии в Белоруссии. Поляки в Лондоне уже рисовали карты послевоенной Европы без учёта советских интересов.

Но самой ценной и без сомнения стратегической информацией, были сведения о реальном начале разработки планов военного противостояния с Советским Союзом после окончания еще продолжающейся Второй Мировой. Сталин тогда подошёл к карте и долго смотрел на Европу, не произнося ни слова.

Уинстон Черчилль уже серьёзно опасался усиления СССР в Восточной Европе, особенно после успехов Красной Армии в 1944 году. Он поднимал вопросы: кто будет контролировать Польшу и где пройдёт линия влияния после войны. В Лондоне уже прикидывали, как не отдать Сталину слишком много, но и не портить с ним отношения до победы над Гитлером.

Конечно в штабах союзников анализировали силу Красной Армии и оценивали, насколько трудно будет ей противостоять. В некоторых головах даже уже рождались первые сценарии что делать, если СССР не уйдёт из Восточной Европы, как защитить при необходимости Западную Европу. Однако всё это пока напоминало скорее академические споры, чем реальные разработки. Это были ещё не планы войны, а возможная политическая основа будущего конфликта.

Всё это были именно оценки и аналитика, а не оперативные планы конкретных боевых действий против Советского Союза. А здесь вдруг появилась информация, от которой у Фитина похолодело под ложечкой.

— Так что же они задумали? — спросил Молотов, присутствовавший во время этой части доклада.

— Британцы рассматривают возможность массово использовать немецкие войска против нас, — тихо сказал Фитин.

Представленная агентом информация, однозначно говорила, что британская сторона не просто оценивает и анализирует, а конкретно рассматривает варианты и возможности использования для этих целей нынешнего противника: вооружённых сил фашистской Германии. Черчилль, сам того не афишируя, допускал мысль: пусть немцы и русские перемолотят друг друга до конца, а потом Британия продиктует свои условия.

Американский президент Франклин Рузвельт в 1944 году старался сохранять союз с СССР и избегал любых разговоров о будущем конфликте, поэтому сейчас США не разрабатывали антисоветских планов войны. А против Советского Союза, по сути на свой страх и риск, только начинали действовать такие персонажи, как Аллен Даллес. Этот хитрый лис из УСС уже нащупывал контакты с нацистами.

Ларчик здесь открывался очень просто. Все американские аналитические структуры в один голос заявляли президенту, что без вступления в войну Советского Союза разгром Японии будет процессом долгим и очень кровавым для американских армии и флота. Рузвельт прекрасно понимал: без победы Красной Армии в Маньчжурии американцам придётся высаживаться на японские острова с невероятными потерями. Поэтому он пока что держал своих ястребов в узде.

Получив эту информацию, товарищ Сталин порадовался принятому им недавно решению о разгроме Финляндии и решил, что условия Советского Союза на предстоящих переговорах о заключении мирного договора будет предельно жесткими, финны не получать ни малейшей уступки.

— С ними надо говорить только на языке силы, — бросил он Молотову во время обсуждения линии поведения советской делегации на переговорах.

Верховный решил исключить Великобританию из переговоров с Финляндией, где как раз англичане намеревались представлять все другие страны, находившиеся в состоянии войны с Финляндией. «Пусть сидят в Лондоне и не лезут не в своё дело», — было написано в резолюции товарища Сталина на директиве руководителю советской делегации Андрею Александровичу Жданову. От Маннергейма в ультимативной форме потребовали немедленно начать активные действия против немецких войск, находившихся в Финляндии и Норвегии, причем в финские штабы были назначены советские контролёры. Финны скрежетали зубами, но вынуждены были подчиниться.

Маннергейм был вынужден согласиться, так как это было первым советским условием для возможного решения о не привлечении лично его к уголовной ответственности в СССР как одного из главных военных преступников Финляндии. Барон понимал: ещё шаг и его гарантированно ждёт петля.

Товарищ Жданов, официально представляющий сейчас Советский Союз, открытым текстом заявил, что приговоры финским военным преступникам будут максимально суровыми. Финская делегация побледнела, но возразить не посмела.

Кроме этого, товарищ Сталин решил, что Великобритании не будет сделано ни одной уступки в Европе: советская позиция практически по всем вопросам будет максимально жёсткой. Англичане просчитались: они думали, что Сталин будет благодарен за ленд-лиз и уступит на Балканах. Ничего подобного, окончательно решил Верховный главнокомандующий уже в ходе победоносного развития наступления в Белоруссии.

От поддержки начавшегося Варшавского восстания британцы демонстративно отказались, и в польском вопросе всё уже складывалось благоприятно для Советского Союза, кроме, конечно, самого факта этого идиотского восстания. Лондонское эмигрантское правительство пыталось протестовать, но Черчилль лишь развёл руками: «Ничем не могу помочь».

После успешно проведённой наступательной операции «Багратион» советские войска, вступившие в Восточную Польшу, были значительно ослаблены и оказались не в состоянии помочь восставшим, и оставалось только наблюдать, как уничтожается столица Польши и её население. Это была горькая правда войны: ресурсов не хватало на всё сразу.

События в Польше в итоге развивались почти так, как было известно Георгию Хабарову из памяти Сергея Михайловича, а вот в другой европейской стране, находящейся на другом конце континента, всё начинало развиваться иначе. Там, где история делала крутой поворот, на сцену выходили новые игроки.

В Греции, как и в Польше, с оккупантами боролись две силы. Первая это, кто был сторонниками греческого короля Георга Второго, который сформировал и возглавил греческое правительство в изгнании, которое в конечном итоге разместилось в Каире. Второй были левые силы страны, в том числе и коммунисты. Между ними не было ни мира, ни согласия, только взаимная ненависть и подозрения.

В сентябре 1941 года Коммунистическая партия Греции вместе с другими левыми движениями создала Национально-освободительный фронт, который сокращённо называли ЭАМ, а затем и Народно-освободительную армию Греции — ЭЛАС. Эти люди ушли в горы с винтовками за спиной и твёрдой решимостью до последнего бороться за свободу своей Родины.

Партизаны, бывшие сторонниками королевского эмигрантского правительства, объединились в Национально-республиканскую лигу, ЭДЕС; отношения между ними были враждебными, и дело доходило до прямых вооружённых столкновений. В горах Греции шла война внутри войны: левые били правых, правые стреляли в левых, к немалой радости оккупантов.

ЭЛАС с оккупантами боролся активно, рассчитывая в основном на свои силы, и к моменту начала советского наступления на Балканах освободил от оккупантов многие горные и сельские районы страны. В его рядах насчитывалось от пятидесяти до ста тысяч бойцов. Это была уже серьёзная армия, хоть и вооружённая преимущественно трофейным оружием.

ЭДЕС и в целом эмигрантское правительство, рассчитывало только на помощь Великобритании, которая готовилась высадить свои войска в Греции, когда для этого сложится благоприятная обстановка.

Ещё перед началом Ясско-Кишинёвской операции к одной из разведгрупп Красной армии в немецком тылу присоединились посланцы ЭЛАС, которые вместе с ними перешли линию фронта и встретились с советским командованием. Они были оборваны, голодны, но в глазах горел огонь настоящих бойцов. А разведчики их охарактеризовали как совершенно безбашенных.

Их задачей было установление контактов с наступающими советскими войсками и организация будущего взаимодействия, на которое в ЭЛАС очень рассчитывали. «Русские придут, и тогда мы вместе прогоним фашистов», — шептали партизаны в своих ущельях.

Одним из посланцев был двоюродный брат товарища Андреева, мать которого была чистокровной гречанкой. До революции эта большая греческая семья жила в Мариуполе, уроженцем которого являлся и Виктор Семёнович.

Советской контрразведке не составило труда это быстро выяснить, и соответствующий доклад тут же ушёл в Москву.

Англичане уже несколько месяцев вели сложнейшие дипломатические игры с целью максимально ограничить будущее влияние Советского Союза на Балканах, и у них вроде бы начала получаться схема, при которой Греция полностью оказывалась в зоне британского влияния. Черчилль уже протирал руки: «Средиземноморье должно быть нашим».

Но резкое ужесточение позиции Советского Союза в отношении Великобритании привело к изменению советских намерений и на Балканах. Товарищ Сталин решил, что надо пробовать забирать и здесь по максимуму, и появление греков оказалось очень даже своевременным.

Когда Верховный прочитал, что один из греческих командиров, являющийся достаточно большой величиной в ЭЛАС, доводится двоюродным братом его боевому товарищу по Гражданской войне, он сразу же решил направить товарища Андреева на это открывающееся направление.

— Родственная связь может оказаться надёжнее любой агентурной сети, — заметил тогда Сталин своему начальнику разведки.

На Центральный аэродром имени М. В. Фрунзе товарища Андреева, конечно, встретили, и перед тем как посадить в машину, предложили ему переодеться в соответствии с его новым статусом. Сердце его колотилось где-то у горла: он ожидал чего угодно, но только не этого.

Это для Виктора Семёновича оказалось полнейшей неожиданностью, и он даже немного растерялся. Он провёл рукой по свежему сукну мундира, ощутив непривычную жёсткость новых погон. Но новенький полковничий мундир сидел на нём как влитой; боевые ордена еще времён Гражданской войны и заработанный уже в Сталинграде трудовой орден, конечно, остались в личных вещах, а о их наличии говорили только орденские планки. «Значит все таки в действующую армию», — мелькнула у него мысль, когда подойдя к зеркалу, он окинул себя взором и остался доволен увиденным.

До последней минуты Виктора Семёновича терзали нехорошие мысли и подозрения: «А вдруг…» Облачившись в новенький военный мундир, он наконец-то успокоился и с нетерпением ждал продолжения. Липкий страх уступил место холодной решимости.

Двое встречающих товарищей были немногословны и сидя по всему, не были уполномочены что-либо объяснять и рассказывать, но товарищ Андреев быстро понял, что его везут не в Кремль.

Машина мягко остановилась у ворот Ближней дачи. Её дверь открыли сразу же, как она остановилась. Когда товарищ Андреев вышел, военный, встречающий его у ворот, быстро отдал честь и произнёс, усиливая слова жестом:

— Проходите, товарищ полковник.

Воздух вокруг показался Виктору Семёновичу каким-то густым, словно пропитанным гарью фронтовых сводок и усталостью людей, которые уже слишком долго не знали покоя. Но здесь было тихо и слишком непривычно для него. Тишина, которую он не слышал уже много месяцев, давила на уши.

Товарищу Андрееву предложили отдохнуть с дороги. Комната отдыха была небольшой с простой самой обычной мебелью: диван, стул, стол накрытый белой скатертью на котором стоял кувшин с водой и пустой граненый стакан.

Он снял китель, аккуратно повесил на спинку стула, выпил два глотка воды, сел за стол и придвинул к себе две достаточно толстых папки, на обложках которых была надпись: «Полковнику Андрееву» и цифры «один» и «два». Пальцы слегка дрожали, когда он развязывал тесёмки.