Читаем Партизанки онлайн бесплатно

Удушливая бензиновая гарь плотной сизой пеленой неподвижно висела над городом. Мостовые нешироких, утопающих в густой тенистой зелени улиц дрожали от тяжелого грохота. Ревя моторами, к окраинам Бобруйска, за Березину, откуда продолжение бесконечной «варшавки» вело на восток, к сердцу страны, непрерывным и, казалось, бесконечным потоком ползли танковые и моторизованные дивизии армии вторжения. Город, судьба которого была предрешена еще в конце июня и который несколько недель тому назад после ожесточенных боев оставили последние части Красной Армии, продолжал враждебно, мертвой тишиной встречать незваных гостей.

Огненный, грохочущий вал, оставив позади себя Березину, докатился до берегов Днепра и там был на время остановлен. Бобруйску, оказавшемуся в глубоком тылу одного из самых мощных ударных объединений вермахта — группы армий «Центр», предстояло сыграть свою особую роль.

Город, представлявший собой довольно крупный в южной части Белоруссии узел железнодорожных и шоссейных магистралей, являлся местом выхода из окружения отдельных разрозненных групп, а нередко и целых подразделений Красной Армии, пробивавшихся с запада, от несуществующей уже границы, в сторону линии фронта. Смертельная схватка между гитлеровскими оккупационными войсками, пытавшимися навязать городу свой «новый порядок», и советскими воинами, путь которым на восток преградили воды Березины, была неизбежна.

Невольным свидетелем и посильным участником этой борьбы в те далекие годы пришлось стать и мне, сержанту-авиатору, раненному в одном из воздушных боев над просторами Белоруссии.

Жаркий августовский полдень. Улицы, по-прежнему содрогающиеся от мощного рева танков и верениц тупорылых грузовиков, серы от солдатских мундиров. С высокомерием победителей гитлеровцы глядят на разоренные ими мирные жилища поверженного города, дома с мертвыми глазницами окон и наспех сколоченные ряды виселиц, на которых порывы знойного ветра медленно раскачивают почерневшие, с распухшими, страшными лицами тела казненных патриотов.

Стены домов, заборы и афишные доски испещрены бесчисленными распоряжениями и приказами оккупационных властей. Они требуют от населения немедленной сдачи оружия, радиоприемников, боеприпасов и всевозможного государственного имущества. В глазах рябит от жирно намалеванных черным слов: «Расстрел!», «Расстрел!», «Расстрел!». Расстрел за все: за хождение по улицам во внеурочное время, за любое сопротивление «доблестным» германским войскам, за укрывательство и поддержку командиров и комиссаров Красной Армии, коммунистов и партийных работников, евреев; расстрел за малейшее отступление от правил навязанного силой оружия «нового порядка»… И этот язык автоматов и виселиц — единственный, на котором озверевший от крови национал-социалистский режим пытается разговаривать с населением вероломно захваченных городов и сел Советской страны!

В редкие минуты затишья, когда одна из колонн стальных зловонных чудовищ покидает Бобруйск, а новая еще только вступает на его улицы, в установившемся безмолвии слышится порой усталое шарканье сотен ног по мостовым. Длинная вереница оборванных, с запекшейся кровью на ранах, голодных людей уныло бредет от западных окраин к центру города. Пленные… Словно удары бичом — резкие, отрывистые выкрики конвоиров, гортанные слова команд. Огромные, рвущиеся с поводков овчарки то и дело бросаются на измученных, обессиленных людей.

Они идут молча. В страшной колонне не слышно ни единого стона, возгласа. И оттого картина становится еще ужасней: люди обречены, и эта обреченность понятна им гораздо лучше, чем кому бы то ни было. Наиболее крепкие, те, кому каким-то чудом удалось сохранить, сберечь до этого дня остатки сил, поддерживают своих вконец ослабевших, раненых и больных товарищей, готовых вот-вот упасть. А падать ни в коем случае нельзя. Десятки бездыханных и холодных тел навсегда застыли в придорожных рвах. Короткая, в упор, автоматная очередь и — конец…

Колонна медленно приближается к центральным кварталам. Настороженно, с болью и состраданием смотрят из-за чуть раздвинутых занавесок жители на это страшное шествие.

Проходит минута-две, и на тротуарах, робко прижимаясь к стенам домов, появляются женщины, девушки. У них в руках скудная еда, которой еще живы их семьи: ломтики ржаного хлеба, картофелины, крошечные кусочки сала, яблоки. С опаской поглядывая на рычащих овчарок, горожанки не сразу решаются подойти к пленным, молча стоят поодаль. Но вот наконец одна из женщин несмело приближается к колонне и протягивает кусок хлеба. Чьи-то руки хватают его:

— Спасибо, мать!

И тотчас же, словно по сигналу, другие женщины бросаются вперед, к пленным, торопливо передавая им свою нехитрую еду.

После минутного замешательства охранники, злобно выкрикивая что-то, начинают прикладами автоматов грубо отшвыривать жительниц назад. Некоторые из них падают на мостовую, оглушенные ударами, и роняют оставшуюся снедь. Слабые руки подбирают с булыжников растоптанный солдатскими сапогами хлеб, яблоки.

Тогда конвоиры, поставив на боевой взвод затворы автоматов, длинными очередями бьют поверх голов женщин. Толпа, испуганно шарахнувшись, отступает под защиту домов. И оттуда в сторону колонны летят краюхи хлеба.

А в ответ снова гремят автоматные очереди, безжалостно полосующие окна домов, стены и заборы, за которыми укрываются десятки женщин… Пули высекают искры на камнях мостовой, в щепы разносят доски оград. Несколько неподвижных тел затихло на пыльном булыжнике…

И так на всем пути к восточным окраинам Бобруйска, где на территории старинной Березинской крепости разместился недавно созданный лагерь военнопленных. Уличные столкновения, очевидцем которых довелось мне стать, разыгрывались в те августовские дни на мостовых города. В этих неравных по силам стычках, в этом противоборстве сил добра и гуманности с неприкрытым вандализмом и жестокостью ясно виделись первые, пусть не совсем еще осознанные и ярко выраженные, но исключительно важные в то нелегкое время ростки протеста населения оккупированных территорий, непокорности врагу. Народ поднимался на суровую борьбу с захватчиками. И в первых рядах его были сотни и тысячи советских патриоток — сильных духом женщин и девушек, наших сестер и матерей, жен и дочерей. Они не могли оставаться в стороне от всеобщего сопротивления врагу. Их беззаветное и героическое участие в смертельных боях, отнявших у нас двадцать миллионов человеческих жизней, было, есть и всегда будет одним из самых ярких, самых убедительных проявлений всенародности борьбы против фашистских захватчиков.

В памяти моей уже более четырех десятилетий бережно и свято хранятся имена удивительно простых и скромных, но необыкновенно ярких своей горячей любовью к Отчизне, к народу героинь, которые в тяжелую для страны военную годину без колебаний отдали все свои силы, а когда потребовалось, то и жизнь великому делу освобождения социалистической Родины.

Их много, очень много, этих имен, принадлежащих живым и тем, кого уже давно нет рядом с нами…

Передо мной несколько старых, пожелтевших от времени, еще довоенных фотографий. С неровной поверхности бумаги, местами затертой, в изломах, немного торжественно и строго смотрят на меня из далеких сороковых ставшие бесконечно дорогими и близкими лица бобруйских подпольщиц: Лидии Островской и Марии Масюк, Александры Вержбицкой и Нины Гриневич, Марии Саватеевой и Марфы Миловой…

Их судьбы и стремления, такие разные и непохожие друг на друга, удивительно быстро сблизили и объединили суровые испытания, ворвавшиеся лавиной огня и горя в жизнь огромной страны, в жизнь каждого из нас. Едиными стали их чаяния, надежды, поступки. И в этом единстве, духовном, непоколебимом единстве идей и помыслов заключалась их нерушимая вера в торжество дела коммунизма, в близкую победу над общим ненавистным врагом, вера, с которой они шли на подвиг и смерть.

На седьмой день войны наш СБ, возвращавшийся после выполнения боевого задания на базу, был неожиданно атакован группой вражеских истребителей и после неравного воздушного боя, с изрешеченными плоскостями, почти полностью потеряв управление, совершил вынужденную посадку в нескольких десятках километров южнее Минска. Она была далеко не мягкой, эта посадка. Оглушенный, я очнулся лишь в тот момент, когда незнакомые люди вытаскивали меня из кабины.

Невдалеке, тихо постреливая мотором на холостом ходу, стояла вся пропыленная старенькая полуторка.

Меня бережно перенесли и уложили на траву, и только там, еще не до конца придя в себя, я отчетливо понял, что ранен. Левая нога, пробитая в нескольких местах пулями, была залита кровью. Резкой, нестерпимой болью отзывалось в ней любое, даже осторожное движение.

Один из мужчин, лет сорока на вид, сокрушенно качая головой, туго перетянул мою раненую ногу чуть выше колена и, ободряюще подмигнув, произнес:

— Вот так, хлопчик, вернее будет!

Фыркнув раз-другой мотором, грузовичок медленно, словно нехотя, тронулся с места, и я, лежа без движения в его тряском и скрипучем кузове, стараясь не думать о мучительной, то затихающей, то вновь приходящей боли, на время забылся…

Уже много позже, мысленно возвращаясь ко всему пережитому в тот далекий июньский день, я особенно остро и реально почувствовал, насколько неожиданной, серьезной и значительной оказалась перемена, произошедшая тогда в моей судьбе.

Разве мог я предполагать, что именно отсюда, с этого ничем, казалось, не примечательного места, от распластанного среди поля, с погнутыми от удара лопастями винтов бомбардировщика, начнется мой долгий и нелегкий путь в ряды бобруйских подпольщиков, а несколько позже и партизан? Как я мог знать, что земля Белоруссии, ее люди станут вскоре для меня такими родными и близкими и что моя короткая, не успевшая даже сложиться летная биография на этом окончательно и бесповоротно оборвется?..

Разграбленный и опустошенный, наводненный армейскими подразделениями, головорезами СД, полевой жандармерии и полиции, Бобруйск производил гнетущее впечатление. Черные от пожарищ стены зданий, руины домов, поваленные телеграфные столбы, мебель и домашняя утварь, выброшенные на тротуары, — все это придавало улицам города жуткий вид.

Однако спокойствие здесь было очень обманчивым, а «умиротворение», вроде бы достигнутое жестоким террором, карательными акциями, казнями и расстрелами, — лишь кажущееся.

Мысли о народной борьбе, о сопротивлении кровавому режиму, зревшие в умах бобруйчан, не могли не дать своих плодов. Антифашисты-одиночки искали своих единомышленников. Искали и находили. Буквально через несколько недель после прихода гитлеровцев в разных частях города появились и начали действовать подпольные коммунистические группы, созданные и руководимые Иваном Химичевым, Виктором Ливенцевым, Андреем Колесниковым, Алексеем Сарафановым, Николаем Бовкуном, Иосифом Стомовым, Валентином Буторевым, Михаилом Семисаловым, Петром Стержановым, Василием Колесниковым, Андреем Плютой, Владимиром Сичкорем и многими другими.

Возникновение этих групп, разрозненных и малочисленных на первых порах, сыграло огромную, ни с чем, пожалуй, не сравнимую роль в зарождении и становлении бобруйского подполья. Именно они своим беспримерным мужеством знаменовали начало священной и неугасимой борьбы, на которую звала всех нас Родина.

Ядро антифашистской группы, членом которой мне удалось стать в конце августа сорок первого, родилось по инициативе двух отважных молодых патриотов: воентехника 1 ранга Ивана Химичева и младшего сержанта Владимира Дорогавцева, которых нелегкие военные дороги привели из окружения в оккупированный Бобруйск.

…Ранним июльским утром в калитку одного из маленьких окраинных домишек, стоявших почти на самом берегу полноводной Березины, неторопливо, стараясь не привлекать к себе внимания, вошли трое мужчин. Несмотря на гражданскую одежду, не слишком ладно сидящую на плечах, в движениях и осанке двоих из них без труда угадывалась армейская выправка.

Настороженные взгляды хозяев домика, которые работали в саду, при виде одного из них, человека лет пятидесяти, заметно смягчились и потеплели: Ипполит Иванович Милов, живший неподалеку, был желанным и частым гостем здесь. Старая и крепкая дружба связывала его, участника гражданской войны, с рабочей семьей Вержбицких.

— Здравствуйте, товарищи Александры, — приветствовал он соседей. — Знакомьтесь, пожалуйста, — это мои новые друзья…

— Химичев.

— Дорогавцев.

Спустя полчаса, сидя вместе в тесной, маленькой комнатке Вержбицких, они слушали рассказ сестры хозяйки дома Марии Масюк о последних событиях в городе:

— На стенах домов по Коммунистической улице полиция обнаружила от руки написанные листовки, призывающие к борьбе против захватчиков, и тут же устроила облаву. Фашисты будто озверели: вытаскивали людей на улицу, избивали всех без разбора, а тех, кто пробовал бежать или сопротивляться, расстреливали на месте. К одной старушке подошел здоровенный немец в каске, стал что-то орать по-своему и все тыкал в бабкино лицо автоматом, потом сорвал с ее головы черный шелковый платок и сунул себе в карман. Старушка засеменила было к своему дому, но гитлеровец нагнал ее и со всего размаху ударил прикладом по голове. Насмерть… А потом еще из толпы вырвался пацаненок, лет десяти, не больше, бросился через улицу, видно, вне себя от страха. Так тот изверг с автоматом в него целую очередь… И какой же зверь — на убитых даже не взглянул и спокойно, как на прогулке, стал сигарету раскуривать… — Мария надолго замолчала, а затем, прикрыв лицо руками, глухим, прерывающимся голосом добавила: — И так каждый день! Это же теперь не город, а застенок. Везде — расстрелы, виселицы, насилие да грабежи… Извергов надо уничтожать без жалости, как бешеных собак, всех до единого!

Нетрудно представить себе, какие чувства владели в эти минуты сердцами и умами людей, собравшихся в домике Вержбицких. Оставаться безразличным, глухим к страданиям родного народа никто из них не мог.