Читаем Партия клавесина онлайн бесплатно

Горькая щечка

1

Он усадил ее в машину, пристегнул и осторожно – не прищемить бы тоненькие пальчики – защелкнул дверь. С детским креслом он все же ошибся, для Василисы оно слишком велико, хотя рассчитано на ее возраст, пять-шесть лет. Что делать – Дмитрий Николаевич Брусянский, или ДН, как называют его младшие коллеги, доверяет цифрам больше, чем глазам, и этот алгоритм уже не изменить.

Однако к переменам ее личика он очень чуток. Сейчас оно заледенело в ожидании. Вася пока не знает, хорошего или плохого. Неизвестного. Хотя и к радости она готова. Для радости нужна самая малость – конфета, крошечная куколка, брелок с сердечком. Она и много лет спустя будет ценить эти ничтожные презенты.

ДН вручил ей шоколадное яйцо, но Василиса даже не сняла с него фольгу. Так и сидела, как он ее устроил, зажав киндер-сюрприз в ладошках.

– Ну, что, поехали, малыш? – спросил он, глянув в зеркало заднего вида.

Она кивнула, губки сжаты. ДН отъехал от ворот. Он трусил гораздо больше Васи. Он не умеет говорить с детьми, не знает, как с ними управляться. Зачем же он тогда решился взять детеныша, и не на час, не на день – навсегда?

Права была женщина с холодноватым именем Хельга. Человек – не муравей, не может нести груз тяжелее себя. Особенно если этот человек один, и вечером, когда он возвращается домой, окна его квартиры пусты и темны.

Несколько перекрестков, и они на трассе. Вчера была метель, а ночью потеплело, снег раскис и пропитался грязью. Теперь дорога – горький шоколад. Когда он утром ехал в Каменск, встречная машина едва не вылетела с трассы, наверное, легкомысленный водитель не поменял резину. ДН всегда переобувался вовремя, но все равно сегодня он не станет гнать, поедет в правой полосе, не превышая скорости потока. Впервые у него в автомобиле следует ребенок. Василиса.

ДН мог бы забрать ее еще вчера, спустя положенные дни после вынесения судебного решения. Но накануне ему вручили золотую медаль по случаю очередного академического юбилея, и в числе других лауреатов он был обязан выступить с докладом. Торжественное заседание проходило в здании бывшего дома политпросвещения: фасад с массивными колоннами – гладкими и желтоватыми, как бивни ископаемого мамонта; огромный тускло освещенный зал, наглухо занавешенный от мира складчатыми шторами, и кумачовая трибуна, над которой из близкой памяти взмывали три профиля вождей. Реставрация, дежавю.

ДН не придавал особого значения наградам, тем более символическим, не обремененным денежной составляющей. Но к выступлению он подготовился на совесть, как всегда. Теорема о классификации простых конечных групп – то, чем он занимался в последние три десятилетия, – могла заинтересовать лишь узкий круг алгебраистов, а среди слушателей были представители многих других наук. Поэтому он начал с истории двадцатилетнего Эвариста Галуа, который набросал основы теории, произведшей революцию в математике, накануне дуэли, где был смертельно ранен. А затем плавно перешел к перипетиям доказательства теоремы уже в двадцатом веке, не углубляясь в детали. Но старался он зря, потому что организаторы торжеств перед началом лекций устроили фуршет, и большинство участников не вернулись в зал после окончания перерыва, продолжив оживленное вращение вокруг столов, щедро уставленных напитками.

Сосредоточившись на нескольких лицах в первых рядах, ДН стойко договорил до конца, одновременно упражняясь про себя в употреблении ненормативной лексики. Вместо того чтобы метать тут бисер перед пустыми креслами, он мог бы уже мчаться в Каменск за Васей. Даже один день имеет значение для того, кто, лежа на казенной койке и глядя в пластиковый потолок, надеется, но не верит, что за ним приедут и заберут домой.

Нянечка в детдоме говорила ему, что Вася никогда не спит в сончас, даже не закрывает глаза, но если к ней подходят, зажмуривается изо всех сил. ДН тогда представил, как у нее отчаянно дрожат ресницы.

Он включил радио, надеясь найти какую-нибудь детскую волну, чтобы развлечь Васю. Но вместо этого попал на сообщение о том, что остряки «Шарли Эбдо», недавно поглумившиеся над питерцами, взорванными в самолете над Синаем, теперь опубликовали карикатуру на гибель своих собственных сограждан в театре «Батаклан». ДН, пару минут послушав, выключил радио.

Что нового узнает он из ленты новостей? Что мир безумен и ужасен? Это не новость. Это аксиома. Утверждение, не нуждающееся в доказательстве.

До встречи с Лидией он всегда ездил в тишине, поскольку любимая им классика слишком завладевала его вниманием, отвлекая от дороги, а увлечение рок-музыкой, которым в юности были охвачены все сверстники, ДН почти не коснулось. Он был пленен иной стихией – цифр и символов, греческих и латинских букв и их логических сплетений. Теперь же, с легкой руки Лидии, ДН вдруг пристрастился к хеви-металл. Тронувшись с места, они тотчас же выпускали какого-нибудь джинна из бутылки —Led Zeppelin, Deep Purple, Uriah Heep, и бушевавший музыкальный ураган не только не мешал вести автомобиль, но придавал процессу четкость, заданную барабанным боем, и поддерживал драйв, чтобы не терять сцепление с дорогой.

Встретит ли их дома Лидия?

Он ни о чем ее не спрашивал. Этот вопрос, как и возможные ответы на него, существовал лишь в бессловесной форме. Он просто представлял свое окно либо светящимся и теплым, либо же темным и пустым.

Быть или не быть? Затеплится ли окно?

2

О том, что Паша с Дашей решили взять детдомовскую девочку, ДН узнал от Хельги прошлым летом. Они сидели на песке у озера под розоватым солнцем, окутанным матовой дымкой. Или слегка припудренным пеплом. Он точно помнил дату – 17 июля, потому что в этот день какие-то ублюдки сбили над Донецком малайзийский «Боинг». Но в тот момент о самолете никто еще не знал.

– Нашлись родители, тем более приемные! Они-же-сами-дети! – воскликнула с досадой Хельга и пошла к воде, как будто бы желая смыть с себя ответственность за чужое неразумное решение.

Сын Хельги Паша и жена его Даша были взрослыми, весьма успешными в своих профессиях людьми. Вот только деток бог им почему-то не давал – то ли считал их не готовыми, а может, по другим причинам. Однако Паша с Дашей решили проявить свободу воли. Вернее, решила Даша, побывав в детдоме, где их компания устраивала благотворительные акции. Она мгновенно вспыхнула идеей взять на воспитание ребенка, обратила в свою веру податливого Пашу и принялась с недюжинной энергией осуществлять проект.

ДН сидел на остывающем песке и наблюдал, как его женщина, Ольга Витальевна Хейновен, в близком кругу именующая себя Хельгой, выходит из воды. Диктат июльского солнца уже ослаб, гладь озера за ее спиной, как бок огромной рыбы, переливалась перламутром.

Что ей сказать? И стоит ли что-либо говорить?

Свои отношения они давно определили как гостевой брак и оба соблюдали правила сосуществования в таком союзе. Прежде всего – не задавать лишних вопросов и не высказывать своего мнения, если тебя не спрашивают. Тем более что Дмитрий Николаевич не знал, как он относится к усыновлению ребенка. Вообще к детям.

Семь лет назад он похоронил маму, потом ее любимую кошку и жил с тех пор один в просторной и пустой квартире, доставшейся ему от деда. С женой они давно расстались по обоюдному согласию, и больше он никого не заводил – ни жен, ни животных, хотя мечтал о бессловесном друге. Только мечтал, потому что слова французского писателя о том, что мы в ответе за тех, кого приручили, ДН понимал в строгом математическом смысле. Ему просто не с кем было бы оставить этого друга на время отъездов.

Но мысль о том, что у него может появиться хотя бы гостевая внучка, была уютной, теплой.

Духоподъемной.

Его приятель Глеб рассказывал, как по субботам развозит троих внуков по занятиям – спортивным, музыкальным, и график этот был настолько плотен, что успеть повсюду позволяли только тщательно продуманный маршрут и точный временной расчет. В комбинаторике есть знаменитая задача коммивояжера, которому необходимо найти кратчайший путь обхода многих точек с возвращением в исходную за наименьшее время. ДН бы с радостью решал задачу коммивояжера для маленького существа.

Однако взять на воспитание ребенка – это экстремальная ответственность, растущая в геометрической прогрессии с каждым новым днем. Готовы ли к такому Паша с Дашей, ДН не знал. Поэтому он предпочел пока что ничего не говорить и отправился плавать. А когда выходил на берег, Хельга уже кричала на всю округу:

– Эти му…ки сбили самолет!

«Ох… еть!» – воскликнул про себя ДН. Грубо ругаться вслух он избегал в отличие от Хельги, решившей на шестом десятке, что это круто. Новость она узнала, слушая в телефоне свое любимое радио с названием из трех букв, и сразу приняла на веру озвученную им версию. ДН ей возражать не стал, заметив лишь, что для вынесения рационального суждения недостаточно информации.

Дома он включил телевизор, который обычно черной немой пластиной висел на стене, послушал ораторов с противоположным Хельгиному радио знаком, но вскоре лишил их голоса, погасив экран. Всю оставшуюся ночь ДН просидел в Сети, пытаясь разобраться в разноголосом информационном хаосе, и пришел к выводу, что мы никогда, по крайней мере при нашей земной жизни, не узнаем, кто и по чьему приказу сбил самолет. Ясно одно – зашумленность мира возрастает, и расслышать слабый голос истины в условиях информационных помех практически невозможно.

3

Впервые ДН увидел Василису только в апреле следующего года. Хельгины Паша с Дашей проявили редкое упорство, пройдя школу приемных родителей, медосмотры, собрав бесчисленные справки, и так прошло несколько месяцев, прежде чем им разрешили посмотреть детей. И почему-то в Каменске, в ста километрах от Екатеринбурга. Съездив туда пару раз, они остановили выбор на пятилетней Василисе. Решили взять большого ребенка, которого можно было отдать в детсад, чтобы Даше не пришлось уходить в декрет.

Все же Всевышний не оставлял их на полный произвол. Если бы они присмотрели младенца, ДН бы с ним не справился, даже наняв десяток нянек. Да и с двухлеткой тоже. А с Васей можно хоть чуть-чуть поговорить.

Пока готовились документы на удочерение, Паше с Дашей разрешили навещать малышку каждую неделю. Но вскоре Паша, пошедший на обгон на скользкой трассе, улетел в кювет – сам чудом остался цел и невредим, но его «опель» застрял в сервисе надолго.

Тогда они и попросили ДН свозить их в Каменск.

День был блеклый, пыльный, с прошлогодней лиственной шелухой под ногами и безо всякого намека на скорые зеленые всходы. ДН стоял за оградой и наблюдал, как будущие молодые родители выводили из двухэтажного бетонного параллелепипеда девочку лет четырех в мешковатой красной куртке и синей шапке, наползающей на глаза. Домашние дети тоже иногда носят одежду не по размеру, доставшуюся от старших братьев и сестер, но выглядят иначе. Не так, как ребенок из казенного дома.

На самом деле Василисе на тот момент уже исполнилось пять лет. Имя ей дали нянечки в роддоме, где ее оставила несовершеннолетняя мамаша, случайно оплодотворенная сверстником. Вася появилась на свет относительно здоровой – ее юные родители не успели сильно отравить свои организмы алкоголем, никотином и прочими токсинами. Но по росту и весу она от одногодок сильно отставала.

Паша с Дашей, держа Васю за ручки с двух сторон, хотели было приподнять ее и перемахнуть через лужу, но она почему-то испугалась и немо заплакала крупными, застревавшими в длинных и густых ресницах слезами. ДН уже был рядом, он подхватил ее и прижал к себе, застигнутый врасплох внезапной нежностью к этой крохе.

Нежностью, ощущаемой как боль.

Мокрая щечка, коснувшаяся его губ, была не соленой, а горьковатой.

– Ты почему плачешь, малышка? – бессмысленно спросил ДН, и его прожгло необъяснимое чувство вины.

Василиса не ответила, только сглотнула слезы. Даша вручила ей подарок – куколку-дюймовочку. Та молча спрятала ее в карман.

Потом они осторожно посадили Васю на качели, слегка толкнули, но девочка снова испугалась, замотала головкой на тонкой шейке-стебельке.

В тот первый раз она вообще почти не говорила. Только н-н-н, что означало «нет». Слова Вася коверкала, не выговаривала р, л и ш и слоги глотала целиком, как слезы. Ничего удивительного: в казенном доме особо разговаривать с ней было некому и некогда.

Через полчаса ДН снова стоял поодаль и наблюдал, как Васю возвращают в серый параллелепипед. Открылась и закрылась дверь, и через пять минут оттуда вышли Паша с Дашей.

Дмитрий

… Когда отец, бравший маленького Митю к себе на выходные, приводил его обратно, мама встречала их во дворе у чугунной ограды. В те времена калитка всегда была открыта, и мог войти любой. Но мама не хотела, чтобы отец заходил во двор, тем более поднимался в квартиру. ДН, не вспоминавший эти эпизоды много лет, сейчас увидел дымный ретро-кадр: отец стоит за оградой, а мама ведет Митю к подъезду, излишне цепко взяв его за руку – сын по праву принадлежит ей и только ей.

Израильский царь Соломон, мудро разрешивший спор двух женщин о младенце, предложив разрубить его пополам, Митиной матери мог сына и не отдать. В том древнем случае истинная мать от своего ребенка отказалась в пользу обманщицы, лишь бы ее сын остался жив. А Митина родительница изо всех сил пыталась оторвать его от отца. Он, конечно, не чувствовал себя разрубленным пополам. Но явно раздваивался. Один Митя оглядывался, прежде чем его заведут внутрь, и видел, как отец неловко, неуверенно или виновато, машет ему рукой из-за решетки – гулких прутьев ограды. Другой Митя шел как на веревочке за матерью, не оборачиваясь и опустив голову. Готовясь встретить непримиримый взгляд деда, уже открывшего им дверь и стоявшего на пороге огромной сумрачной квартиры, закниженной от пола до потолка. Дед-академик не давал себе труда скрывать, что он категорически против воскресных встреч внука с этим легковесным человечишкой, женившимся на его дочери, как он считал, чтобы не ехать по распределению в тьмутаракань, а может, чтобы отхватить у них жилплощадь.