Читаем Паром через лето онлайн бесплатно

Паром через лето

Хорошие стихи всегда больше своего видимого, типографского объема. Потому что пишутся они не столько словами, сколько тем, что как бы само собою возникает вокруг слов, между ними. Юрий Гречко, чья первая книжка «Паром через лето» перед вами, хорошо понял этот «секрет». Вот завершающая строфа его стихотворения «Маневры»:...А кто‑то сорвет землянику и скажет:— Горчит… В траву упадет,рассмеется, потом замолчит. И будет, наверно, лежатьголова к головес солдатом без имени,давшим начало траве. Конечно же, эти стихи больше, чем случай на маневрах, — они о преемственности, о поколении детей, вступивших в солдатский возраст погибших отцов. За спиной Ю. Гречко годы кропотливого освоения стиха и мира, несуетная и основательная поэтическая школа. Он филолог по образованию и поэт по призванию, участник VII Всесоюзного совещания молодых писателей, давшего высокую оценку его работе. Его первая книга выходит своевременно — он заслужил право на читательское внимание. Алексей СмольниковЭто первый сборник молодого поэта. Его стихи — и о том поколении, которое вынесло на своих плечах ужасы прошлой войны, и о своих современниках, об их любви дружбе, отношении к природе, об их готовности совершать подвиги.

Юрий Сергеевич Гречко

Поэзия / Лирика

<p>Юрий Гречко</p><p>Паром через лето</p>* * *Дышите российской глубинкой.Наведайтесь в рощу свою.Дорожку в саду разгребите,чтоб к зимнему выйти жилью.Отечества тихие звукитотчас отзовутся в душесочувствием тайным, как будтовы молоды были уже.Курили на мерзлых ступеняхи слышали издалека,как чьи‑то полозья скрипелив пустых небесах большака.Так пела гармоника, в поле,где нету ни звезд, ни луны —лишь снежная, дикая воляпростерта с любой стороны.И зябко подернув плечами,вы сразу поймете всерьез,что любят рассудком вначале,а с возрастом — любят до слез.Что можно отсюда уехатьи где‑то прожить до конца,оставив заречное эхо,как гипсовый слепок лица…

* * *Мне выслало детствозабытый рисунок…Там в области сердцане властен рассудок,над формою сущностьеще не довлеет,и горбится суша,и парус белеет.Дорога петляет,сияют вершины,огонь впечатляет,как хвост петушиный,и дым коромысломдо неба восходитот толстого мыса,где жизнь происходит…Ах, ясные краскисмешной акварели!Прекрасные страстиеще не созрели,поля зарастали,труба не трубила…И даже войнаникого не убила!* * *Как много лет назад я был влюблени солнцем на рассвете ослеплен!..Я жег табак. Меня сжигал восторг.Куда там спать! Небритый проводникна миг в холодном тамбуре возник,мне прокричав: — Сейчас Владивосток!..И поезда пронзительный свисток,и редкий лес, и придорожный стог —смешалось все. Земля неслась вперед.Густел туман. Блестел оконный лед.Дыша в стекло, я наскоро искал —когда и где, как синяя слюда,проглянет океанская водасквозь редкий лес, в разломы белых скал.И упускал подробности чудес.Теперь неясен цвет моих небес,вес кошелька и запах табака…Остался стук колес издалека,где жизнь еще прекрасна и легка —беспамятно прекрасна и легка…НА БЕРЕГУ ТУРЫТихо плещет вода о дощатый паром,о дощатый паром, о смолистое древо.Черный лес впереди, как рисунок пером,как рисунок пером, ускользающий влево.Черный лес позади полон зыбких теней,полон зыбких теней, их страстей и борений,непробудных болот и замшелых камней,и замшелых камней — первородных творений.Равнодушно и сонно. Движенье Туры,лишь движенье Туры средь осеннего лесапоглотило закат, отразило костры,отразило костры, не имевшие веса.Первый бакен зажгли. И по стрежню реки,и по стрежню реки, как по зябнущей коже,рассыпаясь, бегут, мельтешат огоньки,мельтешат огоньки лунной ряби и дрожи.Кто‑то песню запел, кто‑то бросил весло,кто‑то бросил весло, и притих, и неслышен…Чью‑то лодку с излучин несло и несло,все несло и несло мимо спящих камышин…* * *Все, что было в жизни той,притягательно и странно.Кошелек, всегда пустой,не оттягивал кармана.Наплывал ночной перрон,суматохой оглушая.Я умел владеть пером,зуд бессонницы вкушая.И среди живых вещей,словно тень живому вторя,был завистлив, как Кощей,до чужой любви и горя.И меня несло и жглои сжигало снежной пылью…И неслышно время шло,оборачиваясь былью.* * *По серой насыпи разъезда,вдоль полосы березнякапрогуливаемся неспешнодо встречного товарняка.За сдвоенной чертой металлакрай простирается лесной.«Какая глушь!..Здесь время стало…» —вздыхает кто‑то за спиной.Уже во власти преферанса,клянем скучнейший перегони, с проводницей препираясь,в свой водворяемся вагон.Там мальчик в розовой футболкематрос на марсе корабля —глядит, свисая с верхней полки,как удаляется земля,где, словно золото по черни,осины желтым занялисьи льется тихий свет вечернийна деревянный обелиск.НАЧАЛО ПУТИМы были острижены коротко,роднились похожестью лици знали о службе с три коробаисторий, легенд, небылиц.Майор–военком, нас построивна мокром асфальте дворав кривую колонну по трое,вздохнул облегченно: — Пора!..Пора! Распахнулись ворота,военный оркестр заиграл.Еще не военная ротасквозь город прошла на вокзал.Еще и не в ногу… Но былоу всех нас на дне рюкзакапростое солдатское мылои звонкий дюраль котелка.Но пели походные маршиизвечную песню свою.Мы делались строже и старше,впервые шагая в строю.Мы шли через площадь. И близкоот наших нестройных рядоввдруг встала стрела обелискагероям военных годов.Здесь пахло подорванным дзотом,волной контратак, высотой —фрагментом войны, эпизодомиз огненной хроники той.Над смертью, над кровью ранений —плита, орудийный замок…О, как мы держали равненье!Оркестр по наитью умолк.Никто нам команды не подал:молчал строевой старшина.Он весь подобрался и понял,что значит сейчас тишина —средь площади южного города,в тумане дождя навесном —для нас, для остриженных коротко,родившихся в сорок восьмом.МАНЕВРЫПосредник вскричал:— Вы убиты, сержант, наповал!..А я–тона счастье слепое свое уповал,когда мы бежали, шалея,в учебном огне.И цепь отпустила меня,разомкнувшись на мне.Я падал на спинув стране облаков кучевых.Земля доносиладыханье и топот живых.Летел, накреняясь по ветру,высокий ковыль,и дым клочковатый,и горькая рыжая пыль.Убитый условно,я падал на полупути.Трава и деревьямогли сквозь меня прорасти.И птица щеголраспевать надо мною могла,когда наступаетвесенняя душная мгла.…А кто‑то сорвет землянику и скажет:— Горчит…В траву упадет,рассмеется, потом замолчит.И будет, наверно, лежатьголова к головес солдатом без имени,давшим начало траве.* * *Геликон басит, как шмель,над холодным садом.Пахнет первая шинельинтендантским складом.Самым первым табакомпахнут наши руки…Довоенный вальс–бостон,чистый звук разлуки!Он доносится сюда,отзвук века плавный,будто в нас через годаищет сути главной.Будто он для всех припассчастья и волнений —этот тихий трубный гласзимних увольнений.Он всегда поет с утра,крутит, вертит намии целует, как сестра,сжатыми губами.ФИЛЬМЫ 41-ГО ГОДАМальчики мрачно страдают,что пойти на войну не успели,наверно, судьба вниманьемобошла их с какой‑то стати.Отцы их родились вовремя.Носили скрипучие портупеии с матерями знакомилисьгде‑нибудь в медсанбате.Отцы их держали экзамен:сдавали школьную физику,длинной указкой водилипо старой карте Европы…А им уже шили шинели.Сначала шили на финскую.Словно морщины горя,землю изрыли окопы.У здания военкомата,задыхаясь, цвели каштаны,оркестр военного временимедным костром полыхал.Никто еще не догадывалсяо войне такого масштаба.Никто еще–о похоронках,представьте себе, не слыхал.Подкатывали эшелоны.Отцы грузились в теплушки.Хроникер снимал лихорадочнобудущее кино,в котором стоит у вагонас черным томиком Пушкинаживой командир взвода,убитый давным–давно.Он слышит сигнал отправленья,отряхивает колении на подножку поездавскакивает на ходу…Еще никто не родилсяиз нашего поколенья.Какие фильмы снималив сорок первом году!ОТЕЦОткрывается альбом,чередуются страницы —время, взятое в границына картоне голубом.Мера прошлого полна,затянулись только срокиопаляет ветром щекинеизбывная война.Фотографии друзей,что погибли под Бреслау,перешли на стенды славыв краеведческий музей.А ему еще виднаночь, в которую когда–толейтенант и три солдатаобмывают ордена…ДЕНЬ ПЕРВЫЙ