Читаем Пароль «Стрекоза» онлайн бесплатно

В нашем большом доме живут тринадцать Наташ.

К вечеру они высыпают из всех подъездов во двор. Шумят, бегают, роются в песке. Попробуй угадай, где какая Наташа играет! Позовешь одну, а откликаются сразу тринадцать. Прямо беда с этими Наташами! Они даже друг друга путают: думают, что рядом варит суп из песка одна Наташа, а потом оказывается, что это совсем другая. Суп один и тот же, а Наташи разные.

О каждой из тринадцати можно сочинить толстую-претолстую книжку с веселыми картинками. Но одному человеку с такой книжкой не справиться — бумаги не хватит. Пусть другие напишут об остальных Наташах. А я расскажу лишь об одной, о той, с которой у нас давнишняя дружба. Я знаю все ее секреты, все ее игрушки, все ее капризы и поэтому могу писать о ней сколько угодно, безо всякой выдумки.

Какая она, моя Наташа? Большая или маленькая? Сам не пойму. Когда Наташа разговаривает с малышками-ползунками, то совсем-совсем взрослая. Зато рядом со школьницами в белых фартучках и с пузатыми портфелями она маленькая. Даже тогда, когда встает на цыпочки. Вот и выходит, что в один и тот же день Наташа бывает и большой и маленькой.

— Сколько тебе лет, Наташа? — спрашивают ее.

— Столько, сколько папе с мамой, и еще вот столечко. — Она широко разводит руками.

Говоря о своих годах, Наташа могла бы назвать любую большую цифру — и пятьдесят, и сто, и даже тысячу.

Но вот беда — дальше десяти она считать не научилась.

Потому-то никто из знакомых людей точно не знает, сколько ей лет.

Наташа все умеет делать сама: строить дом на песке и дрессировать жуков для цирка, собирать поганки в лесу и превращать лягушку в царевну, разговаривать с солнцем и читать книжки шиворот-навыворот, «кверх ногами»…

За один день у нее сто перемен, сто самых неожиданных перевоплощений.

То назовет себя мамой и заставит отца родного чистить щеткой ботинки, потому что, как уверяет она, «с таким грязнулей неудобно по улице ходить».

То вдруг начнет говорить папиным баском: «Не мешайте мне. Я работаю…»

То превратится в бабушку и, сгорбившись, будет шаркать туфлями по полу и жаловаться: «Разбросают книжки где попало, а ты собирай. Уеду вот от вас…»

Вечером новая неожиданность! Оказывается, Наташа — это вовсе и не Наташа. И не мама. И не папа. И не бабушка. А самый настоящий пес Тузик, что живет в соседнем подъезде. Она ерзает на корточках и громко тявкает на всех встречных.

Родителям нет никакого спасения от ее диких наскоков и дикого рычания. Они испуганно жмутся в угол и ждут не дождутся, когда Наташа из злого пса снова превратится в Наташу или же на худой конец в доктора Айболита. Тогда она станет лечить отца, мать и бабушку витамином С — от собачьих укусов.

Меняется Наташа не только каждый день, но еще зимой и летом, осенью и весной. Каждое время года переодевает Наташу на свой вкус.

Зимой у нее из-под пушистой шапочки торчат две косички с голубыми бантами.

Летом обе косички Наташа оставляет в парикмахерской — взрослые говорят, что в жару от длинных волос еще жарче делается. Теплую шапочку и бант прячет в шкаф. Другой бант подвязывает на самую макушку, где еще остались волосы. Бант все лето сидит на макушке и машет, как бабочка, крыльями, когда Наташа прыгает с веревочкой-скакалочкой.

Осенью Наташа ходит, как все серьезные люди, в ботинках и запасает на зиму букашек. Она складывает их в спичечную коробку и несколько дней слушает, как они там бранятся между собой и топают ножками. Потом букашки затихают и молчат всю зиму.

Лишь только сойдет снег на улице, Наташа спешит выпустить букашек на волю. Но они уже ни летать, ни ползать не могут. Так заснули, что никак не проснутся. Лежат на земле с поднятыми лапками. Наташа охотится за новыми жуками и червяками: с живыми играть интереснее, чем с теми, которые лежат на спинке и не шевелятся.

Нравятся Наташе теплые дни еще и потому, что можно бегать по улице в самых нарядных платьях и даже вовсе без платья. В одних трусиках.

Во все времена года не меняются у Наташи только глаза. Зимой и летом они одним цветом — черные и бойкие, как два живчика. Смотрят эти живчики на солнечный мир широко, с любопытством и много видят вокруг. Они замечают и то, как из маленького бутончика потихонечку-полегонечку пробивается на вольную волю алый цветок; и как вытягивает железную шею кран-жираф, перетаскивая с места на место тяжелые шоколадины плит; и как нарядная, словно гриб мухомор, божья коровка прячет свое нижнее платье — из-под красного панциря видны лишь прозрачные кончики; и каким красивым — голубым или зеленым — становится весь мир, когда смотришь на него через разноцветные стеклышки…

Но не всегда Наташе так легко и весело живется. Бывают и слезы. Даже чаще, чем надо. Всякий раз, когда она поднимает рев из-за пустяка, мне становится не по себе. Хочется самому зареветь в три ручья. Хоть уши затыкай. Или беги вон из дому на все четыре стороны.

Но я ушей не затыкаю, из дому не бегу и даже не плачу. Ведь я же, как вы, наверное, уже догадались, Наташин отец и поэтому твердо знаю, что моя дочь не может реветь всю жизнь.

Я еще кое-что интересное знаю о Наташе. Если хотите, я вам расскажу. Только, чур, одно условие: вы моих рассказов Наташе не показывайте, а то она, чего доброго, зазнается, нос кверху поднимет. А он у нее и без того курносый — все время в небо смотрит.

Договорились? Тогда продолжим наше знакомство с одной из тринадцати Наташ, у которой что ни день то смех, то слезы.

От дома до детсада — рукой подать. Всего две автобусные остановки. Все дети ходят туда пешком и не устают. Наша Наташа тоже охотно топала в садик ножками. Можно идти медленно-медленно и смотреть по сторонам. Интересно!

Но в последнее время мать стала опаздывать из-за нее на работу. Чтобы не опаздывать, она решила возить Наташу в автобусе. Он останавливается у самого садика. Высадит Наташу и, фыркнув, убегает дальше.

Наташе понравилось ездить в автобусе. Ходить здесь вовсе не обязательно. Можно просто сидеть и ехать.

Как бы людно ни было в автобусе, кто-нибудь из пассажиров обязательно уступит Наташе свое место. А одна незнакомая тетя даже подарила ей апельсин. Наташа сосала его всю дорогу. И в садике сосала. Вот какой огромный был апельсин-апельсинище!

Пассажирам в автобусе очень хочется знать, как звать девочку. Наташа отвечает, что зовут ее Наташей.

— Сколько же тебе лет, Наташенька? — спросила тетя, подарившая апельсин.

— Шесть! — гордо ответила Наташа.

— Да ты еще совсем малюсенькая! — воскликнула другая тетя, сидевшая рядом, и стала гладить ее, как малышку, по головке.

— Я уже в старшую группу хожу, — обиделась Наташа и отодвинулась от этой тети подальше.

На следующий день по соседству с Наташей сидела новая тетя. Но и она спросила:

— Сколько же тебе лет, деточка?

Наташа не хотела, чтобы ее гладили по голове и называли деточкой. Поэтому она сказала:

— Семь! Я скоро пойду в школу!

— А я-то думала, что ты уже первоклассница, — тетя стала стягивать с руки перчатку.

Наташа сразу догадалась, зачем она снимает перчатку, и пересела от этой тети подальше, к другой тете.

И на третий день в автобусе ее спросили о том же самом. Наташа не растерялась и храбро ответила:

— Я уже первоклассница! Мы с мамой едем на работу.

Пассажиры как-то странно заулыбались, зашушукались. Не улыбалась одна мать. Она сердито взяла Наташу за руку и вывела ее из автобуса на первой же остановке.

— Отныне, — сказала она, — будем с тобой шагать в садик своими ногами. На автобусе больше не поедем. А то, чего доброго, ты в лгунишку превратишься.

Буратино остался без носа. Еще вчера красный нос колышком торчал у него на лице, а сегодня на этом месте дырка. Но Буратино ни капельки не расстроился, что у него пропал нос. Он по-прежнему таращил свои веселые круглые глаза и смеялся губастым ртом. Вот глупый!

Зато Наташа страшно расстроилась. Она искала нос всюду, где можно: и под кроватью, и в шкафу, и у себя в кармане. Заглянула даже в распоротый живот крокодила. Но и там носа не оказалось. Такая жалость!

— Может, его киска съела? — спросила Наташа у матери.

— Не думаю. Нос деревянный. Кошке он не нужен.

— И убежать нос не мог, — добавила Наташа. — Ведь ножки остались у Буратино!

Мать месила тесто, чтобы испечь пироги с капустой. Тесто было густое и тягучее. Из него можно не только пирог с капустой, но и человечков лепить.

— Мама, дай кусочек теста, — попросила Наташа. — Я Буратино нос приделаю.

Нос из теста получился длиннее, чем прежний. Наташа залепила им дырку над красными губами, и Буратино сразу стал забавным-презабавным, будто клоун.

Нос никак не желал сидеть на деревянном лице. Он то отваливался, то сгибался в дугу, то превращался в лепешку, когда Буратино падал. Смешно! Наташа смеялась и хлопала в ладоши.

— Я хочу носатому Буратино пирожков состряпать, — сказала она. — От голода он даже рот раскрыл. Посмотри, мама, какой у него рот — любой пирожок проглотит!

Мать дала Наташе кусок теста — раскатывать в лепешку. Липкое тесто приставало к пальцам. Пришлось посыпать его мукой.

Наташа раскатала одну лепешку, другую. А на третью теста не осталось. Тогда она оторвала у Буратино длинный нос и сделала из него еще одну лепешку. На каждую лепешку положила из тарелки капусты. Получилось три пирожка. Наташа вертела пирожки и так и этак. Не могла налюбоваться: вышло не хуже, чем у матери. Один пирожок, который делался из носа Буратино, получился малюсенький. Второй — так себе, обычный. Зато третий, куда Наташа наложила капусты больше всего, выглядел толстущим-претолстущим богатырем.

— В животе у пирожков лежит капуста, — сказала Наташа. — Теперь самая пора нести их на огонек — пускай погреются.

Мать положила пирожки на сковородку. Синие огоньки пламени жадно лизали дно сковородки. Пирожкам греться понравилось. Они сразу повеселели — запрыгали и зарумянились. Масло тоже обрадовалось — оно надувалось пузырьками, бегало по сковородке и шипело: ши-ши… пши-пши…

Когда пирожки сделались совсем горячими и слегка потемнели, мать сняла сковородку.

— Не притрагивайся, обожжешься, — предупредила она Наташу. — Пусть пирожки немного остынут и отдохнут. А то они наплясались.

Наташа не дала пирогам отдыхать долго. Обжигаясь, она стала пробовать их по очереди. Сначала подносила пирожки ко рту Буратино, а потом уж принималась за них сама. Прежде всего проглотила маленький пирожок, потом средний. Не пирожки, а что-то необыкновенное! Настоящее объедение! Никогда Наташа не пробовала таких вкусных пирожков!

Наконец принялась за румяного богатыря. Откусила кусочек, потом еще, еще и еще. До чего же вкусно!

Вдруг на зубах что-то хрустнуло. Наташа перепугалась и сразу же выплюнула. О чудо! Это оказался кончик носа Буратино.

— Я же нос из теста делала, а тут — деревянный! — воскликнула Наташа.

Мать пожала плечами:

— Откуда он взялся? Непонятно!

Потом заглянула в тарелку с капустой и вынула оттуда красную палочку.

Это был тот самый нос Буратино, который весь день искала Наташа. Но только без кончика.

Наташа и моя жена ведут таинственные переговоры. Они то перемигиваются, то шушукаются, то, закрывшись в темной спальной, хихикают.

Слышу, как они там шепчутся.

— Только, чур, до самого утра не говори папе, — строго предупреждает Наташу мама. — Он ничего не должен знать…

— Вот еще! — отвечает Наташа. — Что я маленькая…

— Запомни — папе ни гу-гу. Это наш самый большой секрет.

— Мы с тобой, мамочка, настоящие секретницы. Как лисички-сестрички! Хи-хи…

— Если он узнает — все пропало…

— Так я ему и сказала! Пусть только попробует спросить…

Наташа несколько раз выбегала из спальной и лукаво говорила мне:

— Ты наш секрет никогдашеньки не угадаешь! Он у меня вот тут сидит, — и стукала пальцем по своей голове. Потом неожиданно спросила:

— Ты, папочка, когда родился?

— Давно. Ровно тридцать четыре года назад.

— А мама сказала, что ты завтра родился. Хи-хи!

— Почему ты так странно смеешься? — спросил я.

— Я так смешно смеюсь потому, что мне смешно от секрета… Папочка, скажи, какой час на твоих часах?

— На моих? Без пяти минут двенадцать. А что? Наступило время раскрывать секрет? Да?

— Вовсе и не да! Мама сказала, что время наступит только завтра. Сегодня наступать не разрешила. Буду молчать секрет до самого утра. Вот! А почему у тебя часы такие старенькие?

— Долго живут, вот и состарились.

— И ремешок тоже старенький. Он прожил столько, сколько бабушка Таня, да?

— Ремешок столько не живет. Он стареет быстрее. Ему столько же лет, сколько тебе сейчас.

— Такой маленький, а весь в морщинках. Его менять нужно. Да? Я проживу столько, еще полстолько и еще вот столечко. Меня менять в магазине не нужно. А почему ты сам часы с ремешком не меняешь? Захотел, чтобы тебе мама сменила?

— При чем здесь мама? Не пойму тебя что-то, Наташка! Все о часах да о часах. Тебе говорить больше не о чем?

— Хи-хи! Ты хитруля, папочка. Ты не покупал часы потому, что знал — мама в день рождения тебе новенькие подарит. С железным ремешком! Ты знал. Правда, ты знал?

— Наташка! — Моя жена огорченно взмахнула руками. — Какая ты у меня болтушка! И пяти минут не смогла сохранить от папы наш секрет. Больше никогда не буду с тобой секретничать!

Я много раз сам себе твердил:

«Никогда не бери Наташу в магазин! Пусть даже собственными слезами захлебнется — все равно не бери».

Но разве оставишь плачущую, несчастную Наташу одну посреди улицы! Заходишь сам в магазин и ее непременно ведешь за собой.

Что тут начинается — ни в сказке сказать ни пером описать! Наташа тащит меня то туда, то сюда — ко всем продавцам, молодым и старым, тетенькам и дяденькам, сердитым и веселым. Слезно требует купить то то, то это.

Она готова унести из магазина домой все, что там продается и покупается. Ей обязательно надо иметь духи «Красная роза» и все книжки с красивыми обложками, воздушный шар и арбуз, кукурузный початок, молоток, пуговицы, самовар, ножницы…

В магазине народ толпится, и все смеются над Наташей.

Зашли мы как-то с дочерью в «Детский мир».

— Выбирай, — говорю Наташе, — себе медвежонка.

На полке в один ряд уселись семь плюшевых мишек. И все разные — черный, белый, серый, коричневый, зеленый, голубой, а один даже золотой.

— Хочу золотого мишку, — сказала Наташа. — Таких даже в зверинце нет. Только у меня!

Продавец подал огромную-преогромную коробку с золотым мишкой.

— Смотри, девочка, не оторви мишке лапу. Не то он от тебя в лес убежит.

— Без лапы-то? — засмеялась Наташа.

— А ведь правда! — удивился продавец. — Я почему-то сразу не сообразил.

— Дяденька, дайте мне еще вон того мишку, белого. Одному золотому скучно. Поиграть не с кем.

— А ты? Ты будешь играть с мишкой?