Читаем Париж 1914 (темпы операций) онлайн бесплатно

События Первой Мировой войны, столь трагично и символично завершившие золотой XIX век европейской цивилизации, по сей день анализируются историками и поэтами, и истинные «почему» лежат в русле исследований о том, что изменилось тогда, — сначала в войне, а потом и в мире, что навсегда исчезло, что вдруг обрело массовость, что сохранило уникальность.

Редакционная группа вновь обращается к теме, начатой переизданием книги Б. Такман «Первый блицкриг. Август 1914». Барбара Такман останавливает свое повествование в канун Марны, вечером 4 сентября, «когда догорали бивачные огни на берегах Урка и обоих Морэнах», когда «неслышно перевернулась и открылась новая страница мировой войны».

Этой «новой странице» посвящена работа М. Галактионова: «Темпы операций. Париж. 1914 г.». Может быть, эта книга — лучшая попытка объяснить, «почему план Шлиффена, до секунды, до миллиметра выверенный лучшими специалистами германского генерального штаба, в итоге рухнул?..»

До сих пор книга М. Галактионова, написанная в конце 30–х годов, может рассматриваться как эталон военно-исторического исследования. Она сочетает богатый фактический материал с развернутым и дисциплинированным анализом, логику изложения с блестящим литературным языком. Это — книга умного и талантливого человека, с текстами которого приятно иметь дело.

Традиционно, редакционная группа предлагает Вашему вниманию расширенное комментированное издание,снабженное биографическим указателем, краткой библиографией, аналитическими и техническими Приложениями.

Исходный текст М. Галактионова содержал более ста авторских подстраничных примечаний. Как правило, в таком случае редакционные комментарии выносятся в конец книги или, по крайней мере, главы. В данном случае мы сочли возможным сделать исключение: автор, отличный стилист, оформил сноски как отдельные реплики (или вопросы из зала) во время обстоятельного научного доклада. Такой художественный прием приглашал присоединиться к дискуссии, тем более что книга, написанная шесть десятилетий назад и касающаяся исторических событий, уже тогда исследованных вдоль и поперек, была «битком набита нерешенными проблемами».

Подбирая материалы Приложений, редакторы заботились об их соответствии изложенному материалу по степени скрупулезности. Так, первое приложение: «1914 год: хронология событий на западноевропейском ТВД» — это подробнейший, по дням, по перемещениям корпусов и отдельных дивизий, перечень текущих событий, сгруппированных по отдельным «стратегическим операциям». Хронология включает в себя период с 28 июня по 15 ноября 1914 года; она открывается эскалацией Сараевского кризиса, мобилизацией и развертыванием войск, вторжением германской армии на территорию Бельгии и заканчивается сражениями под Ипром и на Изере.

Один из разделов Приложения 2 («Армии Западного фронта») принадлежит самому М. Галактионову — материал «Боевой состав армий, участвующих в Марнской битве по состоянию на 8–е сентября» завершал первое издание «Темпов операций» (М, Воениздат, 1937 г.). В Приложение 2 включены также статьи «Военная статистика: численность, состав и структура вооруженных сил сторон», «Мобилизация и развертывание» и «Баланс сил в августе — ноябре 1914 года», носящие справочный характер и позволяющие читателю работать над сопоставлением сил сторон и самостоятельно моделировать оперативную ситуацию, столь детально сконструированную М. Галактионовым.

Аналитический обзор «Крепости западноевропейского ТВД» дает некоторое представление об уровне фортификации в начале XX столетия и объясняет, почему граф А. Шлиффен считал восточную границу Франции, защищенную крепостными системами Бельфон-Туль — Эпиналь-Верден, практически неприступной.

Приложение 3 посвящено стратегическому моделированию и анализирует ряд вопросов, на которые, по мнению редакции, история еще не дала своего окончательного ответа. Речь идет, в частности, о соотношении между развертыванием по плану Шлиффена 1914 года и по плану Майнштейна 1940 года.

Статья «План Шлиффена и германский военно-морской флот» исследует причины принципиальной раздвоенности немецкой военной мысли. В самом деле, как объяснить, почему в августе — сентябре 1914 года, когда решалась судьба великой Германской империи, Флот открытого моря, «порождение» империи и воплощение ее духа, не сделал ничего, что могло бы помочь армии?

Приложение 4, «Исчисление войны», носит строго теоретический характер. Две статьи этого приложения: «Эволюция пехоты» и «Учение о темпе операций» — две страницы из учебника аналитической стратегии, который постепенно создается редакцией из мозаики текстов, возникающих при комментировании знаменитых сражений прошлого, оценке их места и роли в причудливом узоре истории европейской цивилизации.

Книга М. Галактионова «Темпы операций» представляет собой один из наиболее значительных памятников советской военной мысли 30–х годов. Это было время, когда заканчивалась версальская мирная передышка и великие державы Европы вновь готовились вступить в смертельную борьбу. Это было время максимального интереса к вопросам военной теории, к проблемам философии войны. Исторические исследования становились базовым материалом для стратегических исследований, последние воплощались в вооруженных людей, боевую технику, организационные структуры, в строки Уставов.

Прошли десятилетия. Перипетии Первой Мировой войны забылись за ужасами Второй, но и она, в свою очередь, была почти вытеснена из памяти человечества десятилетиями существования под угрозой «гарантированного уничтожения» и триумфом англоамериканского «холодного мира» девяностых годов.

Поставленная в начале века проблема мирового господства ныне разрешена. Надолго или, может быть, навсегда. И сейчас трудно представить себе, что мир очень легко мог оказаться другим.

М. Галактионов, анализируя грубые ошибки, совершенные полководцами кайзера перед решающей Марнской битвой и во время ее, вольно или невольно показывает, насколько неочевиднымбыл результат Первой Мировой войны. Но и в последующих глобальных конфликтах победа досталась сегодняшнему гегемону отнюдь не легко. Мир XXI столетия выковывался в войнах века двадцатого: в гекатомбах армий и флотов, в столкновении военных теорий. Две школы — германо -советская и англосаксонская — встретились на поле сражения, охватившего всю планету.

Уже к XVI столетию стало понятным, что всякое столкновение между великими державами имеет тенденцию превращаться в общеевропейскую войну. Эта тенденция ярко проявила себя в так называемых «войнах за наследства», то есть — за ту или иную трактовку феодальных принципов. В век мануфактурного производства и абсолютизма эти войны выглядели уродливой версией средневековой файды, тем не менее они многие годы потребляли ресурсы десятков государств.

В войнах XII–XVIII столетий был выкован особый, европейский, стильведения войны. Он отличался от китайского и античного стиля прежде всего тем, что силовая составляющая войны (бой) перевешивала все остальные компоненты стратегии. Целью войны оказалась не политически целесообразное решение конфликта («мир, лучший довоенного» в терминологии Б. Лиддел Гарта), а простое уничтожение армии противника.«Решение по-европейски» следовало искать не на пути тонких и аккуратных маневров, тщательно подготавливающих немногочисленные бои, но через уничтожение самой способности противника сопротивляться.

Даже и в такой схеме оставалось место «непрямому действию» Б. Лиддел Гарта; английский историк в своей базовой книге (то есть в «Стратегии» [1]) приводит примеры тонкого косвенного маневрирования в кампаниях Мальборо и Евгения Савойского. При внимательном рассмотрении этих кампаний, однако, оказывается, что как раз эти непрямые действия приводили к весьма спорным результатам: содержание войны неизменно смещается из стратегии в тактику — на поле боя.

Среди генералов и военных мыслителей XVIII века наиболее верно чувствовал первостепенность боя А. Суворов, о котором в книге Б. Лиддел Гарт не сказано ни слова. Само по себе это удивительно и даже парадоксально: автор упоминает более двухсот полководцев, далеко не все из которых заслуживают внимания, а вот величайшему русскому военачальнику, который ни разу не был разбит, на страницах объемистого труда не нашлось места. Этому, разумеется, есть объяснение. Суворов последовательно, методично и с упорством, которое можно было осуждать, если бы не результаты, проводил в жизнь единственный стратегический императив, ставящий под сомнение все учение Б. Лиддел Гарта, — содержанием войны является бой.

Французская революция породила массовые мобилизационные армии и военно-революционную пропаганду. Это только усиливало роль боя, так как армия становилась более громоздкой, а патриотические настроения толкали войска в огонь. При столкновении с армиями Республики/Империи австрийская и прусская армии, сохранившие феодальную организацию, были обречены. В Европе за столом остались три игрока — Франция, Англия и Россия.

Мировой кризис 1789–1815 гг. разрешился в пользу Англии. Это отнюдь не решало европейских противоречий: наоборот, Англии было выгодно превратить «европейский концерт» в вечно бурлящий котел. Институализация конфликта позволяла англичанам играть роль арбитра, используя при этом в своих интересах ресурсы всего остального мира. В последующие десятилетия Британская империя захватит территорию, составляющую четверть всей суши, и будет контролировать еще четверть при помощи капитала.

Итак, в рамках реалий XIX столетия Англии выгоден любой глобальный конфликт, если только он прямо не затрагивает ее интересы. В этом плане серьезной ошибкой стало благожелательное отношение Правительства Ее Величества к созданию Бисмарком единого Германского государства. Англичане считали, что если Германия станет игроком, равным России или Франции, то «европейский котел» будет лишь сильнее кипеть. Только вот оказалось, что Германия сильнее и России, и Франции вместе взятых. Это привело к серьезным последствиям.

Во второй половине XIX века Германия обретает статус великой державы. Основу ее могущества составляют две компоненты — великолепная армия, в которой органически сочетаются палочная дисциплина Фридриха Великого и полет мысли Гегеля, и крайне агрессивная экономика, ставшая самой динамичной в Европе.

Германия подтвердила свою мощь в локальных войнах, результатом которых стала милитаризация страны и, индуктивно, милитаризация Европы, а затем и всей Ойкумены. Мир готовился к войне. Подготовка коснулась как технической стороны, то есть вооружения и боевой техники, так и информационной — разрабатывалась тактика и стратегия, были созданы первые европейские теории военного искусства.

В основании всех государственных устремлений лежала философия войны.

В войнах XVIII–XIX веков выковывалось европейское понимание философии военной науки.Собственно, переход от военного искусства к военной науке произошел, видимо, на рубеже XVIII и XIX веков. Толчком к нему послужило развитие методологии научной мысли, то есть появление достаточного понятийного аппарата, пригодного для описания конфликтных ситуаций. Речь, прежде всего, идет о диалектике Гегеля.

Философское начало военного искусства наиболее полно отразилось в работе Клаузевица. В советское время было принято говорить, что, «искусно применяя диалектику, Клаузевиц верно разрешил такие проблемы, как соотношение наступления и обороны, значение морального духа в армии и др.». И это, конечно же, верно. Следует тем не менее заметить, что работа Клаузевица намного более сложна, нежели простое применение диалектического метода [2].

Философский идеализм проявляется у Клаузевица прежде всего как стремление к абсолюту. Именно отсюда происходит его тезис, что «война является актом насилия, и применению его нет предела; каждый из борющихся предписывает закон другому; происходит соревнование, которое теоретически должно было бы довести обоих противников до крайностей. В этом и заключается первое взаимодействие и первая крайность, с которыми мы сталкиваемся».

Заострим внимание на том, что метод философии Клаузевица с современной точки зрения удивителен. Он сначала доводит явление до «предела» (к примеру — «война есть крайняя форма применения насилия»), а лишь затем возвращает читателя в реальный мир, объясняя ему, что «война есть продолжение политики другими средствами». При всей дидактичности этого приема, он оказался причиной одного из самых опасных заблуждений XX века — концепции тотальной войны. Не заметив второго шага (а может быть, сознательно его проигнорировав) Э. Людендорф построил непротиворечивую, но самоубийственную «теорию абсолютной войны».

По другую сторону Рейна французская философская школа пропагандировала классический позитивизм, что привело к странной метаморфозе: из конструкта «оборона сильнее наступления, но позитивных целей можно добиться лишь наступлением» была изъята первая составляющая и оставлена вторая. В результате французские Уставы пропагандировали «наступление до предела».

Западные военные историки и военные теоретики (как и современные российские) отрицали и отрицают наличие у своих построений философской составляющей. Этим они противопоставляют себя «марксистским военным теоретикам», которые однозначно декларировали использование вполне определенного метода познания мира. Однако, обвиняя своих советских коллег в «ангажированности», западные специалисты не могут уйти от гносеологических и онтологических проблем военного искусства. Философия не названа, но она существует и, разумеется, оказывает воздействие на исследование и его результат. Так, в работах Б. Лиддел-Гарта однозначно прослеживается неопозитивистская концепция; современные военные историки предпочитают действовать в рамках новомодной «общей теории систем».

Здесь следует отметить, что, согласно теореме о гомоморфности философских учений, построенных на общей понятийной базе, расхождения в практическихвыводах не столько вытекают из реальных разногласий между «школами», сколько свидетельствуют о недостаточной теоретической проработке тех или иных проблем.