Читаем Парильщик онлайн бесплатно

Не только что одна Закуваевка, но даже и окрестныя села и деревни знали Веденя за мужиченка «вниманія не стоющаго», не говоря уже объ его собственной семь, состоящей изъ старухи матери и женатаго брата, которая, видимо, тяготилась имъ. И не-то чтобы Веденй былъ пьяница или воръ, нтъ, онъ былъ честнйшій мужикъ и пилъ только при случа, но просто какой-то нерадивый и неумлый. Способности у него, правда, были, но отнюдь не къ деревенскимъ работамъ. Такъ, никто, бывало, не сдлаетъ лучше его дудку изъ бересты и никто лучше его не сыграетъ на этой дудк. Псни-ли пть — Веденй первый запвало. На свадьбахъ, на посидлкахъ Веденй первый острякъ и смшило. Бывало, онъ только ротъ разваетъ, чтобы что нибудь сказать, а ужъ люди хватаются за бока, чтобы смяться. Охота во всхъ ея видахъ, начиная съ перепелиной «на дудочку», до охоты съ ружьемъ — его дло; одно только худо, что у него не было ружья и онъ всякій разъ занималъ его у дьячковскаго сына, за что и отдавалъ ему, по условію треть или половину добычи. Пріобртеніе ружья и еще гармоники, было для него давнишнимъ и наибольшимъ желаніемъ, но, но бдности, онъ никакъ не могъ на этотъ предметъ раздобыться деньгами. Гармонику онъ, правда, впослдствіи вымнялъ у прохожаго офени — коробейника на поросенка и двухъ гусей, но гармоника эта была не велика и далеко не удовлетворяла его. Ему хотлось большую, какую-то «о четырнадцати переборахъ, четырехъ ладахъ и съ сильнымъ духомъ», такую, какую ему привелось разъ видть у знакомаго фабричнаго парня, пришедшаго въ деревню на побывку. Ежели-бы Веденя учить музык, можетъ быть изъ него вышелъ бы хорошій музыкантъ, но какъ земледлецъ, онъ былъ никуда не годящійся. За что не возьмется — ничто не спорится. Начнутъ, бывало, въ снокосъ смяться надъ нимъ товарищи.

— Эй, Веденй! Смотри, бабы по три полосы скосили, а ты все еще на первой мнешься! Стыдись! Курицы на смхъ подымутъ.

— Мнешься! Не мнусь я, а одно дло обдумываю. Семъ-ко я косу отточу, такъ покажу я вамъ, какъ я мнусь! Обгоню живымъ манеромъ и на дв полосы за собой оставлю. Дай только срокъ, отвчаетъ Веденй, оттачиваетъ косу, плюетъ на руки и съ крикомъ на бабъ «эй, вы толстопятыя!», принимается косить съ какимъ-то остервенніемъ, но минутъ черезъ десять смотришь — ужъ онъ сидитъ усталый, измученный и разсматриваетъ лзвіе косы.

— Что-жъ ты? спрашиваютъ его.

— Да что, коса кака-то не подходящая! Зазубрилась. Надо статься, на пнь наскочилъ. Эва! кака выемина сдлалась.

— Ахъ ты косило-мученикъ! Ужъ лучше бы въ дуду игралъ!

При уборк хлба было тоже самое. Люди дло длаютъ, а Веденй кривляется, прибаутки говоритъ, или съ кмъ-нибудь лясы точитъ. Семья начнетъ его ругать, а ему все равно, какъ говорится, какъ къ стн горохъ… И такъ во всхъ работахъ.

За то соберутся, бывало, крестьяне посл работъ посидть на завалинк — Веденй ужъ тутъ: строитъ дудку или наигрываетъ на гармоник, напвая псню и отчеканивая слова въ род:

— А ну-ко, Веденй, представь, какъ волостной въ церковь ходитъ, просятъ его присутствующіе.

Веденй сейчасъ выпрямляется, выпяливаетъ впередъ брюхо и, заложа руки за спину, семенитъ маленькими шажками.

— Ну, а становаго представь.

— Нтъ, нельзя. За это стегаютъ. Пусть двки поцлуютъ — покажу. Ну, красныя, подходи по очереди, а, нтъ, самъ начну, говоритъ онъ.

— А вотъ только подойди, такъ я тебя и тресну… отвчаетъ какая нибудь изъ бойкихъ.

— Это намъ, ангелка, не почемъ. Ты тресни, а поцловать поцлуй!

И бывало, что Веденю доставались отъ двушекъ не только затрещины, но и плевки въ бороду, но онъ не обижался.

Любимымъ занятіемъ Веденя въ праздничные дни было: прислуживать въ алтар, выносить налой, подавать кадило, звонить на колокольн. Чуть на погост покойникъ — Веденй ужъ тамъ: раздаетъ за панихидой свчи, помогаетъ нести гробъ, опускать его въ могилу и по окончаніи похоронъ вмст съ причтомъ приглашается на поминки. Также и въ Рождество, въ Пасху, въ престольный день онъ хаживалъ вмст съ причтомъ по прихожанамъ и непремнно несъ какой нибудь образъ. Короба онъ не имлъ, подаяніе провизіей не сбиралъ, но за то изъ каждаго дома выносилъ брюхомъ.

Веденй былъ бездтный вдовецъ, лтъ тридцати слишкомъ. Нсколько разъ прицливался онъ жениться во второй разъ; но ни одна невста изъ окрестныхъ деревень не шла за него, такъ какъ вс его знали за нерадиваго мужика да къ тому-же и собой онъ былъ очень не хорошъ: худой, длинный, рябой, курносый. Заплатанная одеженка и замасленный картузъ сидли на немъ какъ на кол.

Разъ міръ на деревенской сходк ршилъ сдлать его пастухомъ. Веденй принялъ эту должность съ благодарностію, но и къ ней оказался неспособнымъ. Ввренное ему стадо то и дло длало потравы, а черезъ мсяцъ онъ проспалъ корову. За послдній поступокъ его лишили должности и онъ снова сдлался бременемъ своей семьи. Домашніе называли его: лишнимъ ртомъ, разгильдяемъ, полоротымъ и требовали, чтобы онъ шелъ въ Питеръ на заработки. Долго онъ отнкивался, долго не соглашался, но наконецъ брань и попреки надоли ему; онъ плюнулъ и сказалъ:

— Э, прахъ васъ возьми! Снаряжайте!

Веденя снарядили, дали на дорогу хлба, пять рублей денегъ и отправили въ Питеръ.

Въ Питер у Веденя было много земляковъ. Они большей частью были разнощики: торговали спичками, яблоками, сельдями, пряниками и жили на артельной квартир. Тотчасъ по прізд въ Питеръ, Веденй разыскалъ ихъ и явился на артельную квартиру.

Такъ какъ дло было вечеромъ, то земляки были вс въ сбор и сидли за ужиномъ.

— Батюшки, Веденй! Какимъ лшимъ тебя сюда занесло? заговорили они.

— Объ васъ сгрустнулся, братцы. Дай, думаю, на заработки пойду. Пусть посмотрятъ, что я за человкъ есть. Авось медаль прицпятъ, съ ужимками отвчалъ онъ и началъ цловаться съ земляками, одляя ихъ письмами и посылками отъ деревенскихъ.

Земляки пригласили его ужинать. Онъ слъ. Они начали засыпать его вопросами.

— Что-жъ ты въ разноску пойдешь? Торговать будешь?

— Нтъ, братцы, коли мстечко выищется, такъ лучше…

— А дудки при себ?

— При себ. Безъ дудокъ — я, что солдатъ безъ ружья.

— А гармоника?

— Тутъ. Эво горбъ-то ея изъ мшка торчитъ. Давно, братцы, не игралъ. На чугунк ладилъ было наигрывать, да по шеямъ согнать сулились.

Отъужинавъ, разнощики начали просить Веденя что-нибудь сыграть. Онъ досталъ гармонику, замигалъ глазами, задергалъ плечами и началъ играть напвая:

Хотя въ псн и ничего не было особенно смшнаго, но разнощики такъ и покатились со смху. «Вотъ собака-то! Вотъ дьяволъ-то? Ахъ ты, анафема, чортовъ сынъ!» слышалось у нихъ. Ободренный успхомъ, Веденй вскочилъ съ лавки и началъ приплясывать. Хохотъ и ласковая ругань усилились и Веденй долго-бы еще плясалъ, ежели-бы артельная стряпуха не остановила его.

— Антихристъ, чего ты пляшешь то? Вспомни завтра день-то какой! Вдь завтра Воскресенье. Люди Богу молиться, а ты бса тшить, сказала она.

Веденй остановился.

— А и то правда! Шабашъ, ребята! Ужъ и то за грхи наши не одну каленую сковороду на томъ свт вылизать придется, проговорилъ онъ и, тяжело дыша, опустился на лавку.

— Въ шуты теб на балаганы идти, камедь ломать, ршили про Веденя разнощики, однако на утро повели его въ трактиръ и стали спрашивать у знакомаго буфетчика нтъ-ли у него для земляка мстечка.

Мстечко нашлось и именно въ томъ-же трактир. Буфетчику нуженъ былъ кухонный мужикъ, для черной работы.

— Ну вотъ и рядись, Венедй. Въ трактир, что у купцовъ, ды много. шь не хочу, заговорили разнощики.

— На счетъ ды ужъ и говорить нечего! Эво какъ у насъ вс зобы-то отъли! Жри до отвалу! сказалъ буфетчикъ.

— Ну, а какъ положеніе?

— Пять рублей въ мсяцъ и горячее три раза въ день.

Веденй поковырялъ въ носу, пощурился, почесалъ: въ затылк и согласился.

Первое время, съ горяча, какъ и всегда, Веденй накинулся на работу и работалъ какъ волъ, но впослдствіи мало-по-малу охладлъ. Обязанность его заключалась въ томъ, что онъ долженъ былъ наколоть дровъ, принести ихъ въ кухню, а также и воды, мыть посуду, чистить котлы и кастрюли и пр. Начнетъ, напримръ, чистить посуду, а въ кухню войдетъ какая-нибудь женщина или заварить кофей, или нагрть утюгъ, Веденй тотчасъ-же оставляетъ дло, бросается къ ней и начинаетъ «точить лясы и прибаутки». Пойдетъ въ сарай колоть дрова — смотришь — ужъ сидитъ гд-нибудь на двор и играетъ на дудк, а около него стоятъ мастеровые, кухарки, мальчишки со всего двора и покатываются со смху; пошлетъ его поваръ въ рынокъ за какой-нибудь нехватающей провизіей — проходитъ чуть не полъ-дня. Шарманка-ли какая заиграетъ на двор, дворникъ-ли разговариваетъ съ какою нибудь незнакомою личностію, происходитъ-ли сцена въ род перезда кухарки на другое мсто, ругается ли на двор кто съ кмъ; дерутся-ли собаки — все отвлекало Веденя отъ работы и онъ тотчасъ-же выбгаетъ на дворъ и долго стоитъ тамъ, забывъ объ дл. Разъ за какими-то акробатами съ учеными собаками, шляясь со двора на дворъ, Веденй ушелъ безъ шапки и безъ армяка версты за дв и только тогда спохватился, когда уже ему стало нестерпимо холодно; другой разъ въ чистый котелъ, стоящій на плит, онъ вмсто воды вылилъ какія-то помои. Посуды при мыть онъ билъ множество и ежели, напримръ, ронялъ на полъ крышку отъ миски, то до того терялся, что бросалъ на полъ и самую миску. Долго бились съ нимъ буфетчикъ и поваръ и наконецъ прогнали его.

Веденй снова пришелъ къ разнощикамъ въ артельную квартиру.

— Ну что? спросили его.

— Да что, братцы, не потрафилъ. Работы больно много. Лучше ужь я вашимъ ремесломъ займусь. Торговать буду. У меня семь рублей на жестянку и на товаръ есть, отвчалъ онъ.

— Ну какой ты торговецъ, да у тебя съ перваго-же раза изъ-подъ носу все растаскаютъ.

— Не растаскаютъ. А глаза-то на что во лбу?

— А чортъ те знаетъ, на что они у тебя. Надо статься, такъ, зря…

— Ужъ вы научите, чмъ торговать, братцы.

— Да чмъ торговать? Вотъ теперь вербы подходятъ. Торгуй воздушными шарами красными, да тшь народъ прибаутками, можетъ что и путное выйдетъ. Съдобнымъ товаромъ теб торговать нельзя — самъ всё сожрешь.

— Ну такъ справте меня. Научите трехъ матокъ сосать теленочка, съ коломенку версту несмышленочка, забалясничалъ онъ прибаутками.

Товарищи выправили ему жестянку на право торговли, купили красныхъ наполненныхъ газомъ шаровъ и Веденй началъ торговать ими, но такъ неудачно, что на второй же день попалъ въ часть за какую-то неприличную прибаутку, сказанную какой-то покупательниц. Просидвъ въ части цлыя сутки онъ началъ разочаровываться и въ торговл и скоро покончилъ и съ нею, но не по своему однако желанію, а по обстоятельствамъ. Съ нимъ случилось несчастіе. Однажды онъ продалъ покупателю шаръ. Покупатель взялъ отъ него шаръ, подалъ ему рублевую бумажку и потребовалъ сдачи. Веденй ползъ въ карманъ за деньгами, а ниточки, на которыхъ летали шары, закусилъ зубами. Во время сдаванія сдачи, случилось такъ, что какая-то проходящая женщина поскользнулась и упала. Веденй захохоталъ, и никакъ не могъ обойтится безъ того, чтобы не вставить какого нибудь слова и, забывъ, что ниточка отъ воздушныхъ шаровъ у него во рту, во все горло крикнулъ: «а ну-ко, на другой бокъ!» вслдствіе чего шары оказались свободными и плавно полетли къ верху, а съ ними вмст улетлъ и капиталъ Веденя.

— Скачи выше, хватай! Ползай на крышу, авось достанешь! трунили надъ нимъ близь стоящіе извощики.

— Ахъ ты ворона, ворона! сказалъ городовой. Веденй только развелъ руками, постоялъ въ собравшейся толп, досмотрлъ на свой улетавшій капиталъ, плюнулъ и отправился домой. Вечеромъ, пришедшіе на квартиру разнощики начали надъ нимъ трунить, а онъ хлебнулъ съ горя косушку водки и весь вечеръ проигралъ, то на дудк, то гармоник.

— Что не будешь больше торговать? спросили его на утро товарищи.

— Нтъ, шабашъ малина, эта самая торговля! Ну ее къ ляду! Только и путнаго, что въ части насидлся, отвчалъ Веденй. Лучше буду опять мста искать.

Веденй жилъ въ артельной квартир и искалъ мсто, но мсто не находилось. Денегъ у него не было. Товарищи хоть и любили его за его прибаутки, но смотрли на него, какъ на дармода и, видимо, косились.

— Да ты-бы, Веденй, хоть помогалъ кому, что-ли, коли мста не можешь найти, начали они ему говорить. Калистрата знаешь, что въ парильщикахъ въ Семеновскихъ баняхъ?

— Нтъ, не знаю.

— Семь верстъ отъ вашей деревни. Сходи къ нему, скажи, что мы прислали. Теперь время передпраздничное настаетъ, народъ въ бани валомъ валитъ. Сходи, можетъ и возьмутъ помогать.

Веденй отправился. День былъ не банный — Пятница. Калистрата онъ засталъ въ сторожк за чаемъ. Это былъ дородный, съ окладистой бородой мужикъ и держалъ себя важно. За его важность парильщики Семеновскихъ бань выбрали его старостой, вслдствіе чего онъ уже не мылъ боле гостей, а только сторожилъ блье и одежду моющихся и получалъ билеты и деньги за мытье и за «сторожку».

— Помогать, помогать… заговорилъ Калистратъ, осматривая съ ногъ до головы Веденя. Оно точно лишній человкъ намъ теперь нуженъ, потому Страстная недля на носу — гость повалитъ всякій, даже и такой, который и разъ въ годъ въ баню ходитъ; только припасай руки. Да ты мылъ-ли когда? спросилъ онъ.

— Не мылъ, да вымоемъ. Охулки на руку не положимъ. Нешто тутъ мудрость какая нужна?..

— А ты думалъ какъ? Извстно мудрость… Снаровку надо знать. Начнешь мыть зря, такъ и гостя отвадишь. Другой разъ и калачемъ не заманишь, а у насъ гость идетъ хорошій, привычный: и купецъ, и чиновникъ, и офицеръ, и попъ. Съ каждымъ нужно особое обхожденіе понимать. Бываетъ и генералъ заходитъ. Теперича, купца, къ примру, нельзя такъ мыть какъ чиновника. Купецъ любитъ кипятокъ, и чтобъ спину ему зле терли, а чиновникъ особь статья… Попъ до пару лихъ, но къ жесткой мочалк не ласковъ. Ну и величать надо знать какъ. Это хлбъ нашъ. У насъ есть купцы, которые рублей, можетъ, боле чмъ по сту въ годъ оставляютъ, потому иной разъ задастся, раза по три на недл къ намъ жалуютъ. Того гостя надо съ особеннымъ почтеніемъ…

— Это что, это все можно! Попривыкнемъ… сказалъ Веденй.

— Ну, ладно, помогай… Въ артель не возьмемъ, а помогать помогай, тамъ выдлимъ, глядя потому, чего стоить будешь. Ужо я теб покажу, какъ мыть нужно… Чай пьешь?

— Балуюсь.

Калистратъ посадилъ съ собой Веденя пить чай и началъ распространяться о томъ, какъ нужно мыть куща, какъ чиновника и какъ генерала. Напившись чаю, онъ веллъ Веденю раздться, раздлся самъ и повелъ его въ баню, для того, чтобы надъ нимъ самимъ показать, какъ нужно мыть.