Читаем Пари на гувернантку онлайн бесплатно

ПАРИ НА ГУВЕРНАНТКУ

1 Утро в Уорвик-холле начиналось с солнца, робко пробивавшегося сквозь тяжелые бархатные портьеры, и с тоски, густой, как настоянный чай, в спальне мисс Софи Браун. Софи сидела в учебной комнате, уставившись в раскрытый том Цицерона, и пыталась не слышать, как леди Джорджиана Уорвик, развалившись в кресле у окна, громко щелкала веером. — Ску-уч-но, — протянула семнадцатилетняя наследница маркиза, и это слово, свинцовое и капризное, упало между ними, как обвинение. — Кому в нашем веке нужна эта ваша мертвая латынь, мисс Браун? Хотите, чтобы я, как монашенка, бормотала псалмы? — Латынь — это основа для французского, итальянского и испанского, миледи, — тихо, но твердо ответила Софи. Её голос был ровным, привыкшим к сдерживанию. — Она дисциплинирует ум. — Мой ум и так прекрасно дисциплинирован, — фыркнула Джорджиана, бросая на гувернантку взгляд, полный холодного высокомерия. — Он подсказывает мне, что я — дочь маркиза Уорвика, а вы — нанятая за тридцать фунтов в год особа, чьё мнение никого не интересует. Читайте дальше, если вам так хочется. Я буду думать о своём. Софи почувствовала, как знакомое жжение подступает к векам. Не плакать. Никогда не плакать при ней. Она опустила глаза на страницу, где буквы поплыли и слились. Она была невзрачной. Она это знала. Мышь в простом сером платье, с волосами цвета потускневшей меди, собранными в тугой, неумолимо гладкий пучок. Ей было двадцать пять, но жизнь в тени чужой молодости и чужого тщеславия добавила ей лет пять. Единственное её богатство — тихий, ясный ум и странная, врожденная любовь к языкам, доставшаяся неизвестно от кого, сироте из благотворительной школы. Она взяла себя в руки и начала читать, выводя чистые, правильные периоды. Голос её звучал, как далекий ручей, монотонно и успокаивающе. Джорджиана закрыла глаза, делая вид, что дремлет. Мысли настоящей Софи, покорные и грустные, метались в замкнутом кругу: «Еще два часа до прогулки. Надо написать письмо миссис Гилберт о новых книгах. Ужин сегодня - и, наверное, снова баранина. Голова раскалывается…» Голова и вправду раскалывалась. Тупая боль, зародившаяся у виска с самого утра, теперь разлилась горячей тяжелой волной. Воздух в комнате, пропитанный запахом старой бумаги, воска и тяжелых духов Джорджианы, стал невыносимым. — Миледи, — прервала она себя, едва слышно. — Вы позволите на минуту выйти? Мне нужно… подышать. Джорджиана лениво приоткрыла один глаз. — Конечно. Только не задерживайтесь. А то я, пожалуй, заскучаю в одиночестве, — произнесла она с такой ядовитой сладостью, что Софи вздрогнула. Она вышла в коридор, потом через боковую дверь — в сад. Прохладный воздух, пахнущий скошенной травой и розами, ударил в лицо благословенной волной. Она сделала несколько шагов по гравиевой дорожке, направляясь к своей любимой скамейке у старого дуба на окраине парка. Здесь её никто не искал. Но сегодня голова кружилась невыносимо. Земля уходила из-под ног. Она схватилась за шершавую кору дуба, ощущая, как мир наклоняется, превращаясь в кашу из зелёных и золотых пятен. «Не сейчас, только не сейчас…» — успела подумать она, прежде чем тьма накрыла её с головой, и она рухнула на мягкий, холодный мох у подножия гиганта. В это самое время по главной аллее поместья, поднимая облака золотистой пыли, летели два всадника. Впереди — на великолепном вороном жеребце — мчался галопом граф Роберт Ричмонд. Он сидел в седле с небрежной, врожденной грацией, и даже пыль, казалось, не смела осесть на его безупречно сидящий тёмно-синий сюртук. Лицо графа, с правильными, почти идеальными чертами, высокими скулами и насмешливым изгибом полных губ, выражало лишь одну эмоцию — скуку. Пресыщенную, глубинную скуку человека, для которого все пути уже исхожены, а все удовольствия — испробованы. Рядом с ним, едва поспевая, скакал его младший брат Генри. Его гнедая кобыла была столь же резвой, а сам он, в коричневом рединготе, выглядел куда более оживленным. — Предупреждаю, Роб, дядя Уорвик, по последним слухам, помешался на разведении каких-то немыслимых роз! Готовься к двухчасовым экскурсиям по оранжерее! - крикнул Генри. — Что ж, — ответил Роберт, не поворачивая головы. — Это едва ли утомительнее, чем слушать твои рассуждения о достоинствах лондонских актрис. По крайней мере, розы не пахнут дешевым вином и враньем. — Жестоко! — засмеялся Генри, нимало не обидевшись. — Я надеюсь, кузина Джорджиана выросла из своих кукол. В пятнадцать она собиралась выйти замуж за пастуха, помнишь? И превратиться в миленькую пастушку. — Помню. О, эти пасторальные фантазии! Милая, сентиментальная глупость. Теперь ей семнадцать. Бьюсь об заклад, её идеалы сузились до титула не ниже графского и бриллиантов не менее десяти карат каждый. Они свернули на боковую тропу, ведущую к конюшням. И именно тогда Роберт увидел её . Серое пятно на зелёном мху. Он прищурился. — Что это? Генри последовал за его взглядом. — Кажется, кто-то уронил… нет, подожди! Это же человек! Женщина... Роберт, не сказав больше ни слова, пришпорил коня - и через несколько мгновений уже спрыгивал на землю рядом с лежащей неподвижно фигурой. Он наклонился. Перед ним была действительно женщина - точнее, девушка, в простом, почти уродливом платье, без шляпки. Бледное, лишённое красок лицо, веснушки на носу, потускневшие волосы, выбившиеся из пучка. На прислуга не похожа... Скорее горничная. Он проверил пульс. Жива. Но без чувств. «Великолепно, — с внутренним стоном подумал Роберт. — Две недели в обществе скучного дядюшки, истеричной кузины, и вот — первое развлечение. Подбирать дядиных служанок в обмороке с земли - вполне достойное для графа Ричмонда занятие!» Но делать было нечего. Он не мог просто оставить бесчувственную девицу лежат вот так. Слегка поморщившись, он подсунул руки под плечи и колени несчастной, намереваясь отнести её в дом. Она была удивительно легкой. И в этот момент она застонала. Её веки дрогнули, открывшись. И он увидел глаза. Большие, испуганные, цвета лесного ореха, но не тусклые — нет. В них бушевала настоящая буря: паника, непонимание, ужас. Сознание явно вернулось к ней, но не полностью, не узнавая реальность. Она увидела склоненное над собой мужское лицо — слишком прекрасное, слишком близкое. Она почувствовала его крепкие руки на своей спине и под коленями. И древний, животный инстинкт самосохранения, помноженный на чужой, незнакомый ей темперамент, сработал мгновенно. Рука её взметнулась с силой, которой в этом хрупком теле, казалось, не могло быть... и звонко, на весь тихий парк, шлепнула по идеально выбритой щеке его сиятельства графа Роберта Ричмонда. Звук был сочным, хлёстким, невероятно унизительным. — Руки прочь, хам! — прохрипела она, и её голос, севший от паники, прозвучал не как крик служанки, - а как приказ, отданный кем-то, кто привык, чтобы его слушались. Роберт замер. Он не отпустил её, но и не двинулся с места. Щека загорелась огнём. В ушах зазвенело. Он, граф Ричмонд, перед которым трепетали и заискивали лучшие семьи Англии, которого женщины умоляли об улыбке… он только что получил пощечину. От мыши в сером платье. Позади раздался сдавленный звук. Генри, слезший с лошади, стоял в двух шагах, и его тело сотрясалось от беззвучного, истерического хохота. Роберт медленно, очень медленно опустил девушку на ноги, продолжая придерживать её, ибо её колени явно подкашивались. Он наклонился так, чтобы его губы оказались в дюйме от её уха. Его голос был тихим, ледяным и опасным, как клинок, вынутый из ножен. — Поздравляю, мадемуазель, — прошипел он. — Вы только что нанесли оскорбление человеку, который пытался вам помочь. Это просто беспрецедентно! Её огромные глаза, полные ещё не рассеявшегося ужаса и гнева, встретились с его взглядом. И на миг ему показалось, что он видит в них не страх перед наказанием, а чистую, несдержанную ярость, направленную на весь мир. А потом в них мелькнуло замешательство. Сознание, наконец, прояснилось, и она, оглядев его дорогую одежду, его лицо, поняла свою чудовищную ошибку. Она резко вырвалась из его рук, пошатнулась и, прижав ладони к вискам, прошептала: — О, Боже… что я наделала? Я… я не… И снова её глаза закатились. На этот раз обморок был более глубоким. Она снова рухнула бы на землю, если бы Роберт не поймал её, теперь уже с выражением крайнего раздражения на лице. Граф повернулся к брату, который, наконец, перевел дух. — Заткнись, Генри! — Но я… ничего… не сказал… — выдавил тот, давясь смехом. — Но думаешь очень громко. Помоги донести эту… эту фурию до дома. И, ради всего святого, попроси кого-нибудь менее смешливого, чем ты, принести нюхательную соль! Он понёс её на руках, чувствуя, как жжёт щека, и как в груди клокочет незнакомое, обидное, пьянящее чувство унижения. И азарта. Маленькая серая мышь дала пощечину льву. Интригующее начало визита в дядюшкин дом! 2 Библиотека Уорвик-холла пахла временем, кожей и воском. Высокие дубовые стеллажи, уходящие в полумрак под потолком, казались бастионами молчаливого знания. Именно сюда, в этот мужской, строгий кабинет, внесли бесчувственную мисс Софи. Роберт осторожно, но без нежности, уложил её на старый диван из синего сафьяна у камина. Генри тем временем, всё ещё давясь смехом, суетился у стола, наливая воду из хрустального графина. — Холодная вода — классическое средство, — произнес он, делая вид, что полностью серьёзен. Однако у него получалось неважно, слезы веселья все еще сверкали в глазах. Роберт стоял, прислонившись к мраморному камину, и смотрел на девушку. Его щека пылала. Физическая боль была не такой уж сильной, но ощущения унижения оставалось, язвительное и горькое. Он ловил себя на абсурдной мысли: а что, если она действительно приняла его за насильника? Но её взгляд… в нём был не столько испуг, сколько ярость. Ярость загнанного, но не сломленного зверька. Интересно. В этот момент она застонала. Длинные ресницы дрогнули. Она открыла глаза. Соня Ковальская увидела сначала размытый овал мужского лица с какими-то невероятно правильными чертами. Потом — резную лепнину потолка. Пахло книгами и пылью. Голова была тяжёлой, ватной, мысли путались, накладываясь друг на друга обрывками: «Латынь… Джорджиана… дуб… красавец-хам… пощечина…» Пощечина. О, Господи. Она ударила человека. Незнакомого мужчину. И оказалась при этом в чужом… в совершенно чужом теле. Волна паники, острой и тошнотворной, накатила с новой силой. Но Соня Ковальская была не из тех, кто позволяет страху брать верх. Доктор исторических наук, выжившая в академических баталиях и защитившая диссертацию в двадцать шесть, обладала стальным стержнем внутри. Она сделала то, что умела лучше всего: начала анализировать. Тело. Оно было легче, слабее, - другое. Одежда — грубая ткань, тесный корсет. Руки — узкие ладони, тонкие пальцы, мозоль на указательном (от пера?). Волосы, выбивающиеся из прически — не её привычное каре, а какие-то длинные, рыжеватые пряди. Память. В голове был хаос. Обрывки фраз на английском, французском, латыни. Имя — Софи Браун. Должность — гувернантка. Лицо надменной девочки — Джорджиана. И смутный, тонущий в тумане фон: благотворительная школа, страх, одиночество. Память настоящей Софи была бледной, как выцветшая акварель. А её собственная, Сонина память, была яркой, чёткой, но… отдельной. Как будто в её череп запихнули две разные библиотеки, и они ещё не каталогизированы. Она медленно приподнялась на локте, игнорируя лёгкое головокружение. Её взгляд скользнул по двум мужчинам. Тот, что у камина… тот самый. Граф? Лорд? Слишком хорошо одет для простого сквайра. Его лицо было непроницаемой маской, но в глазах, серых и холодных, плескалось нечто опасное — оскорблённое самолюбие. Второй, помоложе, с живыми, весёлыми глазами, смотрел на неё с нескрываемым любопытством и остатками веселья. «Кричать? Паниковать? Нет. Наблюдать. Адаптироваться. Выжить», — пронеслось в её голове со скоростью процессора. — Где я? — спросила она. Голос звучал хрипло, но это был её голос. Точнее, голос этого тела. Приятное контральто. — В библиотеке Уорвик-холла, — ответил тот, что у камина. Его голос был низким, бархатистым - и до ужаса вежливым. Слишком вежливым, почти приторным. — Я — граф Роберт Ричмонд. Это мой брат, Генри. Мы гости маркиза. А вы, как я полагаю, мисс Софи Браун, гувернантка леди Джорджианы? Софи. Браун. Да, это откликалось в памяти-акварели. — Да, — прошептала она. — Я… приношу свои глубочайшие извинения, милорд. Я не… я не понимаю, что на меня нашло. У меня было головокружение. Солнечный удар, возможно. Я вас не узнала. Мне показалось… Она сознательно позволила голосу дрогнуть, сделала глаза широкими и растерянными — что было не сложно, учитывая реальный шок. Играть слабую, запуганную женщину было самой разумной тактикой. — Вам показалось, что на вас напали, — закончил за неё Роберт. Он оттолкнулся от камина и сделал шаг вперёд. — Любопытная реакция на попытку помощи. В Лондоне, мисс Браун, за такое могут и под суд отдать. За оскорбление аристократа. Он навис над ней, используя свой рост и природную авторитетность. Он ждал страха, лепета, слёз. Соня внутри возмутилась. «Под суд? Ах ты, самодовольный красавчик!». Но внешне она лишь потупила взгляд, сжимая руки на коленях. — Я полностью отдаю себе отчёт в чудовищности моего поступка, милорд. И я готова понести любое наказание, которое сочтёт нужным назначить его светлость маркиз Уорвик. Мой поступок не имеет оправданий. Её покорность была безупречной. И от этого ему стало ещё досаднее. Он хотел увидеть искру, ту самую дикую ярость, что мелькнула в её глазах у дуба. Но её не было. Перед ним снова была серая, напуганная мышь. Генри, наблюдавший эту сцену, решил вмешаться. — Полно, Роб! Девушка была без чувств, испугалась. Солнечный удар — штука серьёзная. Мисс Браун, не принимайте близко к сердцу. Мой брат просто не привык, чтобы… гм… чтобы с ним так необычно знакомились. Роберт бросил на брата убийственный взгляд, но тот лишь беззаботно улыбнулся. В этот момент дверь библиотеки отворилась, и в комнату, словно вихрь, ворвалась Джорджиана. — Что здесь происходит? Я слышала… — её голос оборвался, когда она увидела Софи на диване и братьев Ричмонд. Её взгляд, скользнув по бледной гувернантке, прилип к Роберту. И сразу смягчился, наполнился кокетливой тревогой. — Кузен Роберт! Генри! Вы уже здесь! А это… мисс Браун? Что с ней? — Ничего особенного, кузина, — легко ответил Генри. — Ваша гувернантка перегрелась на солнце, упала в обморок. Роберт поспешил на помощь. Джорджиана надула губки. — Как неосторожно с её стороны. Мешать вам в первый же день вашего приезда! Мисс Браун, вам бы лучше отправиться в свою комнату, если вы пришли в себя. Вы выглядите ужасно. В тоне звучала не забота, а раздражение. Соня это уловила мгновенно. И уловила едва заметный, холодный интерес в глазах графа Ричмонда, наблюдающего эту сцену. «Так-так, — мысли заработали быстрее. — Юная леди ревнует. К гувернантке. Значит, наш красавец граф — предмет её вожделений. А я случайно оказалась в центре его внимания. Прекрасно. Просто великолепно». — Вы правы, леди Джорджиана, — тихо сказала Софи, поднимаясь. Ноги держали её, хотя и немного дрожали. — Я принесу свои извинения маркизу позже. А сейчас… позвольте мне удалиться. Милорды… ещё раз, простите меня. Она сделала реверанс — неглубокий, но правильный, память тела сработала сама — и, не поднимая глаз, быстрыми шагами направилась к двери. Она чувствовала на спине три пары глаз: насмешливые Генри, холодно-заинтересованные Роберта и полные злой досады Джорджианы. Через полчаса в гостиной между братьями состоялся следующий диалог. — Итак, — протянул Генри, первым нарушая молчание. — Вот это начало визита. Более оригинального я и представить не мог! Роберт молча подошёл к графину, налил себе бокал хереса и выпил его залпом. Алкоголь немного смягчил жжение, как на щеке, так и и внутри. — Заткнись, Генри, - процедил он. — Ни слова больше, клянусь! — брат поднял руки в защитном жесте, но глаза его смеялись. — Хотя должен заметить, у мышки коготки острые. И попадание — идеальное. У тебя щека красная, смотри, чтобы не опухла. Роберт проигнорировал последние слова брата. Мысли крутились вокруг странной гувернантки. Её извинения были слишком правильными, слишком отрепетированными. И между моментом, когда она открыла глаза, и моментом, когда заговорила, пролегла та крохотная пауза, в которой он уловил не страх, а… оценку. Быстрый, умный анализ ситуации. — Она что-то скрывает, — негромко произнёс он. — Кто? Джорджиана? О нет, по-моему, она вовсе не скрывает, что влюблена в тебя по уши. — Не Джорджиана. Гувернантка. Мисс Браун. Генри удивлённо поднял брови. — Что она может скрывать? Своё происхождение от римских фурий? Роберт, она ударила тебя, находясь практически в беспамятстве. Солнечный удар — вещь опасная. — Возможно, — согласился Роберт, но в голосе его звучала непоколебимая уверенность. — Но я намерен все выяснить об этой девушке. В его серых глазах вспыхнул знакомый Генри огонёк — огонёк охотника, которому попалась необычная дичь. Генри задумчиво хмыкнул. Вечер обещал быть интересным. 3 Комната мисс Софи Браун находилась на третьем этаже, в восточном крыле, где обитала прислуга. Она была крошечной, с одним узким окном и неприглядным видом на задний двор и конюшни. Железная кровать, комод, умывальник, маленький столик и табурет — вот и вся обстановка. Соня закрыла дверь изнутри и прислонилась к ней спиной, закрыв глаза. Сердце колотилось о ребра. Теперь, в одиночестве, паника снова попыталась накрыть её с головой. Она оттолкнула её, заставив себя дышать медленно и глубоко. «Ладно, Ковальская. Соберись. Что мы имеем?» Она подошла к маленькому зеркалу, висевшему над умывальником. В тусклом отражении на неё смотрелось незнакомое лицо. Бледное, с тонкими, но правильными чертами. Большие глаза, сейчас широко раскрытые от шока, цвета лесного ореха. Веснушки, не яркие, едва заметные. Рыжевато-каштановые волосы, собранные в жёсткий, некрасивый узел. Ей удалось одним движением выдернуть шпильки, и тяжёлая волна волос упала на плечи. Они были красивыми, густыми, с медным отливом. Настоящая Софи явно старалась скрыть всё, что могло привлечь внимание. «Ну что ж, лицо — не моё, но очень даже симпатичное, не отталкивающее. Привлекательное. Тело…» Она потрогала себя: тонкая талия, скованная корсетом, узкие бёдра, маленькая, но упругая грудь. Лет двадцать пять. Недостаток питания, что понятно, но в целом — вполне здоровое. Следующий шаг — память. Она села на кровать, закрыла глаза и попыталась «покопаться» в чужих воспоминаниях. Картинки всплывали обрывками: длинный стол в холодной столовой приюта… строгое лицо директрисы… первый урок французского, когда слова сами собой сложились в голове в правильные фразы… страх перед приездом в это поместье… униженная благодарность маркизу за предоставленное ей место… и постоянная, гнетущая тень насмешек и пренебрежения со стороны Джорджианы. Языки. Она сконцентрировалась на них. Латынь. Цицерон, Овидий, даже отрывки из «Энеиды» — всё было ясно, как будто она учила это вчера. Французский — беглый, с идеальным парижским акцентом. Немного итальянского. Английский - конечно, родной для этого тела. И… что это? Смутные основы древнегреческого? Софи Браун была настоящим полиглотом-самоучкой! Невероятно! А что с её знаниями? Соня мысленно попыталась вызвать в голове хронологию английских королей, события Регентства. Всё было на месте. Её собственная память, память Сони Ковальской из XXI века, цела и невредима. Она знала, кто такой принц-регент Георг, кто такой Наполеон, моды, обычаи, социальные условности. Она была ходячей энциклопедией этой эпохи, но в теле непосредственной участницы. Это давало колоссальное преимущество. И невероятный риск. «Значит, я — Софи Браун. Гувернантка. Сирота. Унижаемая своей ученицей. И я только что дала пощёчину какому-то важному и весьма влиятельному господину, графу. Блестящий старт!» Она застонала и упала лицом в тонкую подушку. А потом засмеялась. Тихим смехом. Это же невероятно! Попадание в прошлое! В эпоху, которую она изучала! Она, Соня Ковальская, доктор наук, находится в Англии начала 19-го века! Шок смешивался с непередаваемым восторгом ученого. Но восторг быстро угас. Реальность была суровой. Её положение шатко. Одна провинность — и она на улице, без гроша, без рекомендаций. А с её знаниями и манерой держаться (она не могла бы играть покорную служанку долго, ясно как день) её легко могли принять за сумасшедшую или же шпионку. Нужен план. Первое: выжить. Второе: освоиться. Третье: найти способ улучшить своё положение, не привлекая излишнего внимания. И четвёртое… разобраться с этим графом. Его взгляд, острый и оценивающий, не сулил ничего хорошего. Возможно, он что-то заподозрил. Снизу донёсся звук гонга, возвещающий… наверное, об обеде. Соня вздохнула. Придётся спускаться. Придётся снова встречаться с ними всеми. Играть роль. Она быстро привела себя в порядок: заплела волосы в тугую, безличную косу и убрала её снова в пучок, надела чистый чепец, поправила платье. Взгляд в зеркало: идеальная служанка, скромная, невидимая. «Выдержка, Ковальская. Ты защищала диссертацию перед комиссией старых гиен. Ты справишься и с этой компанией». Она вышла из комнаты, выпрямив спину. Страх остался, но его заглушало азартное, почти лихорадочное любопытство. Она вошла в историю. В прямом смысле. Обед в столовой Уорвик-холла проходил с подчёркнутой чопорностью. Маркиз Уорвик, седовласый, с грустными глазами и привычкой к монотонным рассуждениям о сельском хозяйстве, занимал главу стола. Леди Джорджиана сияла в новом платье цвета увядшей розы, забрасывая Роберта вопросами о Лондоне и светских новостях. Роберт отвечал вежливо, но с лёгкой, едва уловимой скукой в голосе. Генри оживлённо беседовал с маркизом о достоинствах нового племенного быка. Соня, как и полагалось гувернантке, сидела в нижнем конце стола, рядом с компаньонкой леди Уорвик (давно покойной) — старой, глуховатой миссис Пембертон. Это давало девушке возможность наблюдать, почти не участвуя в разговоре. Она изучала их. Джорджиана была красива, как фарфоровая куколка, но её красота казалась хрупкой и пустой. Каждое её слово, каждый взгляд в сторону кузена были рассчитаны. Девочка играла во взрослую леди, и играла плохо — слишком очевидно, слишком жадно. Генри был открытым, обаятельным, его смех звучал естественно. Но во взгляде, который он иногда бросал на брата, читалась ирония. И, наконец, граф Роберт Ричмонд. Он был произведением искусства. Безупречные манеры, лёгкая, чуть насмешливая улыбка, умные, всевидящие глаза. Но Соня, как историк, привыкла видеть за фасадом. Он был скучающим. Глубоко, экзистенциально скучающим. Всё вокруг было для него предсказуемо, слишком знакомо. Он исполнял свою роль графа и денди с автоматической точностью. И это делало его опасным. Скучающий аристократ с острым умом — самое непредсказуемое существо на свете. Он способен на любую авантюру, чтобы развеять тоску. И его взгляд периодически, словно невзначай, останавливался на ней. На лице, на руках, скрещенных на коленях. Он изучал её. Как коллекционер изучает странный экспонат. Когда подали десерт, маркиз, повинуясь какому-то порыву, обратился к ней: — Мисс Браун, я надеюсь, вы оправились от вашего… недомогания? — Полностью, милорд. Благодарю вас за участие, — она слегка наклонила голову. — А Джорджиана? Каковы ее успехи в латыни? — спросил он скорее из вежливости. Джорджиана сделала гримасу. — Папа, это такой скучный, мёртвый язык! — Язык — это ключ к уму великих людей, миледи, — тихо, но чётко сказала Соня. Все взгляды обратились к ней. Она почувствовала, как Роберт замер с бокалом в руке. — Цицерон говорил о справедливости, Овидий — о любви и метаморфозах. Их мысли живее многих ныне живущих. В библиотеке наступила тишина. Гувернантка, заговорившая о Цицероне за обедом, казалась нонсенсом. — Вы… находите это интересным, мисс Браун? — спросил Роберт. Его голос был мягким, но в глазах вспыхнул тот самый цепкий интерес. — Нахожу, милорд. Язык — это не просто слова. Это система мышления. Понимая, как мыслили древние, мы лучше понимаем, как мыслим мы сами. Она сказала это просто, без пафоса. И тут же пожалела. Слишком умно для гувернантки. Слишком… смело. Джорджиана засмеялась, высоким, колким смехом. — Боже, мисс Браун, вы говорите, будто наш старый пастор! Роберт, не слушайте её, она вечно носит с собой свои пыльные книжки. Граф, однако, не отвечал. Он смотрел на Софи. И она, не в силах отвести взгляд, глядела на него. Между ними протянулась невидимая нить — вызова и признания. Он увидел не мышь. Он увидел ум. И это его заинтриговало ещё больше. «Ошибка, — подумала Соня с внутренним стоном. — Столько что совершила ошибку». После обеда, когда мужчины удалились в бильярдную, а Джорджиана ушла мечтать в свою комнату, Соня хотела скрыться наверху. Но в холле её нагнал Генри. — Мисс Браун! Мгновение внимания! Она обернулась, насторожившись. — Милорд? — Я хотел бы ещё раз извиниться за утреннюю… неразбериху, — сказал он с очаровательной, немного виноватой улыбкой. — Мой брат, знаете ли, немного обидчив. Но он не злой. Просто у него… своеобразное чувство юмора. «И какое же?» — хотела спросить Соня, но промолчала. — Вам не о чем беспокоиться, милорд. Вся вина на мне. — Вздор! — махнул он рукой. — Забудьте. Кстати, Роберт упомянул, что вы прекрасно говорите по-французски. Он слышал, как вы поправляли произношение Джорджианы. Он большой поклонник французской поэзии. Возможно, вы могли бы как-нибудь… поболтать об этом. Развеять его скуку. Он подмигнул ей, как будто делая её соучастницей какой-то милой шалости, и удалился, насвистывая. Соня осталась стоять одна, с чувством глубокого беспокойства. Это не было простой вежливостью. Это был намёк. Или… приглашение к игре? Она не знала, что братья Ричмонд как раз в этот момент поднимались по лестнице в свои апартаменты. — Ну? — спросил Генри, догнав брата. — Как тебе наша маленькая фурия в спокойном состоянии? Роберт остановился на площадке. — Она не была спокойной, — отрезал он. — Она была настороже. Как дикая кошка, притворяющаяся спящей. А за обедом… ты слышал, что она сказала о языке? — Слышал. Неглупо. — Неглупо? — Роберт усмехнулся, но без веселья. — Это было сказано так, как мог бы сказать профессор Оксфорда, а не выпускница благотворительной школы. В ней что-то не так, Генри. — И что ты собираешься делать? Вывести её на чистую воду? Или же - вызвать на дуэль за пощёчину? — засмеялся Генри. Роберт повернулся к нему, и в его глазах вспыхнул тот самый азартный, опасный огонёк. — Нет. Я собираюсь сделать нечто иное, братец. Завоевать её. Генри замер, не понимая. — Что? — Ты же видишь, она презирает меня. Или делает вид. Она посмотрела на меня, как на надоедливое насекомое, даже извиняясь. Ни одна женщина за последние десять лет не смотрела на меня так. Это очень похоже на вызов. — Роберт, но… она же гувернантка! — прошептал Генри, оглядываясь. — Именно. Это делает игру ещё интереснее. Пари, Генри. Я заключаю с тобой пари. За две недели, что мы здесь, я добьюсь от неё не только извинений, но и… её признания в любви. Мне. Она будет смотреть на меня не как на врага, а как на мужчину, которого желает. Генри смотрел на брата, поражённый. — Ты сошёл с ума, дорогой брат! Это жестоко. И бессмысленно. — Ставка — твой новый фаэтон против моей пары вороных, — холодно продолжил Роберт. — Мисс Софи стоит того. В ней есть огонь. Я хочу видеть этот огонь направленным на меня. Всей своей страстью. — А если проиграешь? Если она так и останется равнодушной к твоим чарам, о великий покоритель сердец? — Тогда я призн а ю, что встретил наконец женщину, которую не могу купить, запугать или соблазнить. На это и пары чистокровных лошадей не жалко. Ну что, ты в игре? Генри видел, что брата не переубедить. В этом было безумие, авантюра, опасность — то, чего Роберт Ричмонд жаждал, как жаждут вина. — Чёрт с тобой, — вздохнул Генри. — Я в игре. Две недели. Но, Роберт… будь осторожен. Игры с огнём иногда заканчиваются пожаром. Роберт усмехнулся, и его лицо осветилось тем самым дьявольским шармом, который сводил с ума всех дам Лондона. — На то они и игры, брат. На то они и игры! И он поднялся по лестнице, уже строя планы осады, даже не подозревая, что его «скромная мишень» в комнате наверху в этот момент анализировала его манеры, разгадывала мотивы и готовила свою оборону. Война была объявлена. И ни одна из сторон не собиралась сдаваться. 4 Утро после «инцидента» встретило Соню чистым, ясным светом, заливавшим её каморку. Головная боль утихла, сменившись кристальной, почти болезненной ясностью. Она была здесь. Настоящее. 19-й век. Графство где-то в Англии. Ей нужно смириться со своим перемещением и начать существовать в нем. Достойно. Первым делом — урок с Джорджианой. Настоящая Софи боялась этих часов, но Соня чувствовала лишь спокойную решимость. Она была больше не бесправной сиротой, а человеком с волей и знаниями. И она намерена была установить новые правила. Когда она вошла в учебную комнату, Джорджиана уже сидела у окна, разглядывая ноготь на среднем пальце с выражением глубокой скуки. — А, мисс Браун. Надеюсь, сегодня ваше здоровье в порядке, и вы не станете падать в обморок перед каждым приезжим аристократом. Это весьма дёшевый - и, главное, бесполезный трюк. Соня закрыла дверь с тихим щелчком. Подошла к своему столу, положила на него книгу и подняла глаза на ученицу. Взгляд её был не прежним — робким и потухшим, а прямым, спокойным и невероятно твёрдым. — Леди Джорджиана, — начала она, и её голос прозвучал не громко, но с такой уверенной интонацией, что девочка невольно оторвалась от созерцания своего ногтя. — Мы начинаем. Откройте, пожалуйста, Цицерона "Об ораторском искусстве». — Но я же уже вам сказала, это ужасно скучно… — То, что вам скучно, леди Джорджиана, не отменяет необходимости образования для молодой особы вашего положения. Вы — дочь маркиза. Ваш ум должен быть острым, а суждения — взвешенными. Иначе в обществе, куда вы стремитесь, вас быстро раскусят и сочтут пустышкой. Вы ведь не хотите, чтобы о вас думали как о пустышке? Джорджиана покраснела от неожиданности и гнева. — Как вы смеете… — Я смею, леди, потому что меня наняли вас учить, — невозмутимо продолжила Соня. — И я намерена выполнять свои обязанности. Или вы предпочитаете, чтобы я доложила его светлости маркизу, что вы отказываетесь от уроков, и я, соответственно, не могу быть вам полезной? Угроза была тонкой, но действенной. Маркиз, хоть и не вмешивался в воспитание дочери, платил за её образование немалые деньги. Скандал с увольнением гувернантки из-за капризов не желающей постигать науки дочери, был бы ему неприятен. Джорджиана, скрежеща зубами, нехотя открыла книгу. Урок начался. Соня вела его блестяще. Она не просто зачитывала текст, а объясняла контекст, проводила параллели с современной политикой (осторожно, но метко), разбирала риторические приёмы. Её речь была живой, увлекательной. Даже Джорджиана, сначала дувшаяся, невольно начала слушать. А когда она в очередной раз попыталась что-то сказать на французском с, прямо скажем, посредственным произношением, Соня поправила её так мягко и аргументированно, сославшись на фонетические особенности парижского диалекта, что возразить было нечего. Из окна учебной комнаты открывался вид на внутренний двор. И в какой-то момент Соня заметила двух мужчин, выходящих из конюшни. Роберт и Генри. Роберт что-то говорил брату, жестикулируя, потом внезапно поднял голову, и взгляд его встретился с её, Сони, взглядом. Он не улыбнулся. Лишь слегка, высокомерно приподнял подбородок, как бы говоря: «Я тебя вижу». Затем намеренно медленно повернулся и ушёл, демонстрируя свой безупречный профиль. Соня почувствовала, как по её спине пробежали мурашки. Не от страха. От раздражения. «Нарцисс», — мысленно бросила она ему вслед. После урока, который закончился, к удивлению обеих, почти мирно, Соня отправилась в библиотеку. Ей нужны были книги. Не только для Джорджианы, но и для себя. Чтобы освежить в памяти точные даты, имена, события. Ошибка в разговоре могла стоить дорого. Библиотека была пуста. Солнечные лучи падали сквозь высокие окна, рисуя золотые прямоугольники на ковре. Она с наслаждением провела пальцами по корешкам, вдыхая знакомый, любимый запах. Вот история Англии Хьюма, вот свежие номера «Эдинбургского обозрения», вот томики Шекспира и Поупа… Она выбрала несколько книг и устроилась в глубоком кресле у окна. Она так увлеклась, что не услышала шагов. — Ищете что-нибудь для убийства времени, мисс Браун? Она вздрогнула и подняла глаза. Граф Роберт Ричмонд стоял в двух шагах, опираясь на спинку соседнего кресла. Он был в простой, но безукоризненной одежде: тёмный сюртук, белоснежный галстук, заколотый алмазной булавкой, лоснящиеся высокие черные сапоги. И смотрел он на неё с тем же изучающим выражением. — Я пытаюсь убить не время, милорд, а невежество, — ответила она, слегка прикрывая книгу. Это была работа по агрономии. — Похвально. Хотя, должен заметить, для гувернантки выбор довольно… специфический. «Принципы рационального земледелия»? Вы планируете сменить профессию? Он подошёл ближе, взял с полки случайный фолиант и начал листать его, не глядя. Его присутствие физически ощущалось Соней — уверенность, подавление, надменность. — Знание никогда не бывает лишним, милорд. А хорошая гувернантка должна уметь поддержать разговор на разные темы. — Скажем, о севообороте? Или об удобрении полей навозом? — в его голосе зазвучала лёгкая, язвительная насмешка. — Если потребуется, — парировала она, поднимая на него спокойный взгляд. — Но также и о Вальтере Скотте, о последних парламентских дебатах или о перспективах войны с Францией. Он отложил книгу. — Вы следите за политикой? Странно. — Я читаю газеты, которые его светлость маркиз благосклонно позволяет брать из столовой. Странного ничего нет. Разве женщина не может иметь собственного мнения? — Может, — согласился он, и вдруг его тон сменился: стал более личным, приглушённым. — Но обычно женщины не высказывают его так… уверенно. Особенно после того, как наносят оскорбление человеку, который мог бы стать их недругом. Вот он, переход к главному. Соня отложила книгу. — Я полагала, данный вопрос исчерпан, милорд. Я принесла извинения. Если они кажутся вам недостаточными… — Они показались мне даже слишком идеальными, мисс Браун. Как будто отрепетированными. Меня интересует не извинение, а то, что было до него. Тот взгляд. Это был не взгляд испуганной девушки. В нем было нечто очень необычное, что я не могу выбросить из головы. Он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию до неприличной. Она почувствовала лёгкий, дорогой запах его одежды — мыла, кожи, чего-то пряного. Он наклонился немного, чтобы быть с ней на одном уровне. — Кто вы на самом деле? — спросил он тихо, почти шёпотом. — Сирота из приюта с ореховыми глазами, полными такой ярости, что дамы высшего света позавидовали бы? Гувернантка, цитирующая Цицерона и рассуждающая о системах мышления? Сердце Сони забилось чаще. Он был опасен. Невероятно опасен своей наблюдательностью. Она не могла позволить ему копать. — Я — лишь та, кем кажусь, милорд. Просто… иногда люди, которых считают никем, оказываются не совсем никем. И иногда они устают быть невидимками. Возможно, солнечный удар просто… снял одну из масок. Все мы их носим, не так ли? — Она посмотрела прямо в его серые глаза. — Вы, например, носите маску светского льва, которому всё наскучило. Но я спрашиваю себя: а что скрывается за ней? Человек, который действительно всё познал? Или тот, кто просто слишком ленив, чтобы искать настоящие чувства и смыслы? Он отшатнулся, будто она ударила его снова, но на этот раз словом. В его глазах мелькнуло потрясение, а затем — восхищение. Никто, никогда не осмеливался говорить с ним так. — Вы очень смелы, мисс Браун. — Или очень глупа, милорд, - усмехнулась она. - Но, кажется, вы предпочитаете смелость? Иначе бы вы уже пожаловались маркизу и добились моего увольнения. Он рассмеялся. Звучно, искренне. Это был первый настоящий смех, который она от него слышала. — Чёрт возьми, вы правы! Я действительно предпочитаю смелость. Знаете, мисс Браун - вы превращаете мой визит в поместье Уорвик из скучной обязанности в… крайне занимательное времяпрепровождение. — Рада служить, ваше сиятельство, — сухо ответила она, снова беря книгу, давая понять, что разговор окончен. Но он не уходил. — Мисс Браун… Софи. Вы позволите мне называть вас Софи? — Нет, милорд. Это неподобающе. — А на прогулках в саду, когда нас никто не видит? — настаивал он, и в его голосе снова зазвучали те бархатные, соблазнительные нотки, которые, должно быть, сводили с ума многих. — Особенно тогда, — твёрдо ответила она. — А теперь, если вы позволите, у меня есть дела. Он отступил, сделал изящный, почти театральный поклон. — Как прикажете, мисс Браун. Но предупреждаю… маска светского льва, как вы её назвали, бывает очень настойчива, когда встречает на карнавале что-то по-настоящему интересное. Например, маску серой неприметной мышки. Он вышел, оставив её одну с бешено колотящимся сердцем. Она проиграла этот раунд. Дала ему слишком много информации о себе, показала свой характер. Но и он показал своё истинное лицо — не просто повесу, а умного, скучающего охотника, которому попалась необычная дичь. И теперь охота объявлена по-настоящему. Вечером того же дня, когда братья остались наедине в бильярдной, Генри, наконец, спросил: — Ну, как продвигается твоё завоевание? Сделала ли мышь хоть шаг навстречу? Роберт, примерясь к удару по шару, ответил не сразу. — Мышь оказалась скорее дикой кошкой. Причем очень умной дикой кошкой. Она видит меня насквозь, Генри. — О, ужас! — притворно ужаснулся его брат. — Женщина с умом! Это же смертельно для твоей репутации - соблазнить не пустую глупышку! — Заткнись, - миролюбиво ответил Роберт. - Она совершенно не такая, как другие. И ведет себя со мною так, будто бросает вызов. Не только мне, но и всему порядку вещей. Гувернантка, которая рассуждает как философ, смотрит на тебя как на равного… или даже свысока. — Он ударил кием, шар со звоном влетел в лузу. — Это, поверь, невероятно возбуждает. — Ты говоришь как влюблённый юнец, а не как участник пари, — заметил Генри, наливая два бокала бренди и протягивая один старшему брату. — Пари остаётся в силе. Но теперь это не просто спор. Это необходимость. Я должен завоевать её, чтобы доказать не тебе, а самому себе, что могу соблазнить кого угодно. — Опасная дорожка, брат. А если она тебя всерьёз ранит? — Значит, игра стоила свеч, — Роберт взял бокал и выпил залпом. В его глазах горел тот самый азартный огонь. — Завтра я начну осаду по всем правилам. Цветы. Комплименты. Всё, от чего должна таять любая женщина на её месте. Генри покачал головой. — Я не уверен, что эта растает. Но удачи. Хотя, знаешь ли... Моему фаэтону уже скучно без твоих лошадок в каретном сарае! А наверху, в своей комнате, Соня стояла у окна и смотрела на звёзды, непривычно яркие без городской подсветки 21-го века. Она думала о графе Ричмонде. О его уме, его настойчивости, его опасном обаянии. Направленном явно на нее. С целью, о которой ей нетрудно было догадаться. Она была историком. Она знала, как заканчивались подобные истории для гувернанток в XIX веке — позором, изгнанием, нищетой. Она не могла позволить себе влюбиться. Не могла стать забавой этого красивого, скучающего, страдающего от сплина аристократа. Но её собственное сердце, сердце Сони Ковальской, которое двадцать девять лет ждало встречи с кем-то, кто мог бы бросить ей вызов, отозвалось тревожным, настойчивым стуком. Роберт был невыносим. Он был из другого мира. Он играл с ней. Но, чёрт возьми, и она умела играть! 5 На следующее утро, когда Соня вернулась с урока (Джорджиана сегодня была немного сговорчивее, всё ещё под впечатлением от вчерашней твёрдости гувернантки), на комоде в её комнатке её ждал сюрприз. Маленький флакон из тонкого синего стекла с серебряной крышечкой. Рядом — веточка ландыша, уже немного завявшая, но всё ещё источающая нежный аромат. Ни записки, ни карточки. Только эти два предмета, молчаливые и красноречивые. Соня взяла флакон. Внутри переливалась бледно-розовая жидкость. Открыла, понюхала. Духи. Дорогие, явно французские. Ландыши были её любимыми цветами… то есть, любимыми цветами настоящей Софи. Как граф узнал? Допросил кого-то из служанок? горничную? Или просто угадал, выбрав самый невинный, скромный цветок? Она поставила флакон обратно. Подарок был одновременно очаровательным и оскорбительным. Очаровательным в своей изысканности, оскорбительным в своей наглости. Роберт покупал её расположение, как покупал бы благосклонность актрисы. Но Соня не была актрисой. Она была женщиной, которую пытались подкупить. Она оставила и флакон, и цветок на комоде. Не выбросила — это было бы слишком вызывающе, слишком эмоционально. Просто проигнорировала, как будто не заметила. Это было лучшим ответом. Второй «сюрприз» ждал её после полудня. Маркиз, к всеобщему удивлению, объявил, что вечером будет небольшой музыкальный вечер. Соседи — семья сэра Элтона — приезжают с визитом, и леди Элтон, известная в кругах местной аристократии своей блестящей игрой на арфе, согласилась исполнить несколько произведений. Для Сони это означало необходимость присутствовать на задворках мероприятия, следить за Джорджианой и быть готовой в любой момент удалиться. Но, когда она спустилась в гостиную, уже одетая в своё лучшее (и всё равно унылое) платье тёмно-синего цвета, её ждал новый сюрприз. Маркиз, по какой-то неведомой причине, распорядился, чтобы для мисс Браун поставили стул не в стороне, а рядом с компаньонкой его покойной супруги, в пределах общего круга. Это было странно и неловко. Теперь она оказывалась под прицелом взглядов не только братьев Ричмонд, но и гостей. Семья Элтонов оказалась довольно милой: сэр Элтон — полный, краснолицый джентльмен, помешанный на охоте; леди Элтон — томная дама с непомерно длинной шеей, тонкими пальцами и страстью к музыке; и их сын, молодой Томас Элтон, пухлый юноша с постоянной улыбкой, который, едва увидев Джорджиану, сразу же потерял от неё голову. Джорджиана, разумеется, не обращала на него никакого внимания. Все её помыслы были о Роберте, который, одетый в тёмно-зелёный бархатный сюртук и такого же цвета панталоны, выглядел поразительно эффектно. Он беседовал с леди Элтон, кивая с видом знатока, когда та рассказывала о сложностях игры на арфе. Соня старалась быть как можно более незаметной. Но это оказалось невозможно. Роберт, закончив разговор, прошёл через гостиную и, будто случайно, остановился около её стула. — Мисс Браун. Надеюсь, сегодняшний день был к вам благосклоннее, чем вчерашний? — Вполне, милорд, — сухо ответила она. — Сегодня я заметил на столе в прихожей свежие ландыши. И взял один. Прелестные цветы. Такие же скромные и изящные, как и те, кому они, я думаю, могли бы понравиться. Он смотрел на неё, ожидая реакции. Она лишь слегка наклонила голову. — Действительно, милорд. Ландыши очень милы. Ни слова о духах. Ни намёка на благодарность. Роберт почувствовал лёгкое раздражение. Его первый выстрел прошёл мимо цели. — Вы любите музыку, мисс Браун? — Когда она хороша, милорд. — А что вы считаете хорошей музыкой? — он присел на край соседнего кресла, явно намереваясь завязать разговор. Соня внутренне вздохнула. Отступать было некуда. — Ту, которая трогает душу, а не просто демонстрирует технику, милорд. Которая говорит о чём-то большем, чем просто ноты на листе. — Глубокомысленно, — прошептал он, и в его глазах снова вспыхнул интерес. — А что насчёт итальянских арий? Или, может, вы предпочитаете немецких композиторов? Бетховена, к примеру? Он проверял её? Бетховен был современником, модным, но не всеми признанным. Гувернантка из приюта вряд ли могла знать о нём. — Бетховен… это сила и страсть, — осторожно подбирая слова, сказала Соня. — Но иногда он слишком бурный, слишком гневный и страстный. Я, пожалуй, больше ценю Моцарта. В его музыке есть и грусть, и радость, и совершенная, божественная гармония. Роберт замер. Ответ был не просто правильным. Он был изысканным, тонким. Таким, какой могла дать только действительно образованная и чувствительная натура. — Вы никогда не перестаёте удивлять меня, мисс Браун, — произнёс он наконец, и в его голосе прозвучало неподдельное уважение. В этот момент их диалог прервала Джорджиана, подошедшая к ним с натянутой улыбкой. — Роберт, леди Элтон спрашивает тебя о твоём мнении насчёт Лондонской оперы! И, мисс Браун, разве вам не следует проверить, всё ли готово для чая? Это было грубым указанием на её место. Соня тут же поднялась. — Конечно, леди Джорджиана. Милорд. Прошу прощения. Она удалилась, чувствуя на себе его взгляд. Роберт смотрел ей вслед, а потом перевёл холодные глаза на кузину. — Джорджиана, твоя гувернантка — удивительная женщина. С твоей стороны неблагоразумно обращаться с ней, как с простой служанкой. Джорджиана покраснела от ярости и изумления. — Роберт, что ты говоришь! Она… — Она обладает умом и знаниями, которых многим леди из нашего круга не хватает, — перебил он её ледяным тоном. — И если ты хоть немного умна, ты воспользуешься возможностью чему-то у неё научиться, а не третировать её. Теперь, если позволишь, леди Элтон ждёт. Он ушёл, оставил кузину в полном смятении. Джорджиана смотрела то на его спину, то в сторону, куда скрылась мисс Браун. В её глазах загорелся новый огонёк — уже не просто пренебрежения, а ревнивой, жгучей ненависти. Вечер продолжился. Леди Элтон действительно прекрасно играла на арфе. После нескольких произведений маркиз, вдохновлённый общим одобрением, неожиданно обратился к дочери: — Джорджиана, дорогая, а не споешь ли ты нам что-нибудь? Твой голос так похорошел в последнее время. Джорджиана, польщённая, конечно, согласилась. Она выбрала модный сентиментальный романс. Голос у неё был приятный, высокое сопрано, но пела она без души, словно заученный урок. Однако гости вежливо хлопали. Красивая молодая леди, дочь маркиза, неплохо поет — что ещё нужно? Когда аплодисменты стихли, сэр Элтон, желая сделать комплимент, сказал: — А теперь, может, и другие присутствующие явят нам свои таланты? Мисс Браун, я слышал, вы тоже музицируете? Все взгляды устремились на Соню. Она замерла. Настоящая Софи, судя по обрывкам памяти, немного играла на фортепиано, но очень посредственно. Однако Соня Ковальская в своей прошлой жизни семь лет училась в музыкальной школе по классу вокала. Это было её страстью, которую она забросила ради науки. Так. У Софи контральто... Наверняка она тоже должна неплохо петь. — Я… я не уверена, что смогу… - все же стушевалась она. — Полно, мисс Браун, — вдруг сказал Роберт. Его голос прозвучал мягко, но настойчиво. — Мы все будем рады послушать и вас. После леди Элтон и леди Джорджианы нам не хватает лишь вашего выступления для полного совершенства вечера. Это была ловушка. Если она откажется — будет невежливо. Если выступит и покажет себя не с лучшей стороны — опозорится. Если выступит хорошо… вызовет ещё больше вопросов. Маркиз, кивая, поддержал: — Да, да, мисс Браун, не стесняйтесь. Просим. Соня увидела торжествующую усмешку в глазах Джорджианы. Та ждала её провала. Это решило дело. Соня встала. — Я могу спеть, если позволите. Но только а-капелла. Я не уверена в своём умении аккомпанировать. Она вышла и встала на середину гостиной, перед камином. Сердце колотилось. Она закрыла глаза на секунду, отбросив страх. Она споет не для присутствующих - а для себя. Для того, чтобы доказать им всем, что она — не тень. Она открыла глаза и запела. Не английскую балладу, а старинную французскую песню, берущую начало ещё в эпоху трубадуров. Песню о любви, потерянной и обретённой, о тоске по далёкому дому. Она пела на чистейшем, безупречном французском, её голос, тёплый и бархатный, наполнял комнату, обволакивая слушателей, как мягкий шёлк. Она не пела о страсти громко — она пропела её тихо, с такой пронзительной нежностью и грустью, что в комнате воцарилась полная тишина. Даже слуги в дверях замерли. Соня пела и смотрела в окно, в тёмное небо, чувствуя, как слова становятся её собственной тоской — по своему времени, по своей жизни, по всему, что она потеряла. И это придало её исполнению такую искренность, от которой у леди Элтон на глазах выступили слёзы. Когда последняя нота замерла, тишина повисла на несколько секунд. А потом раздались аплодисменты. Не вежливые, а искренние, восхищённые. — Боже мой, мисс Браун! — воскликнула леди Элтон. — Это было восхитительно! Где вы научились так петь? И этот французский… безупречно! Соня, придя в себя, снова надела маску скромности. — Я… я слышала эту песню когда-то давно, миледи. Мне просто посчастливилось её запомнить. Роберт не аплодировал. Он сидел, откинувшись в кресле, и смотрел на неё с таким глубоким, сосредоточенным выражением, что ей стало жарко. В его взгляде не было уже ни насмешки, ни простого интереса. Было потрясение. И что-то ещё, более властное и сильное. — Вы — постоянный источник сюрпризов, мисс Браун, — произнёс он наконец, и его голос был чуть хрипловат. — Каждый раз, когда я думаю, что разгадал вас, вы являете мне новую грань. Джорджиана сидела бледная, сжав кулаки. Выступление гувернантки полностью затмило пение ее, Джорджианы. Ненависть плескалась в её глазах. Позже, когда гости разъехались и дом затих, Соня быстро поднялась к себе. Она чувствовала себя опустошённой и одновременно наэлектризованной. Она показала им слишком много. Слишком много. В коридоре её догнал Генри. — Мисс Браун! Позвольте еще раз выразить вам мое восхищение. Это было… феноменально. Я никогда не слышал ничего подобного. — Вы слишком добры, милорд. — Я говорю искренне. Вы очаровали всю компанию. Особенно моего брата. — Он понизил голос. — Будьте осторожны с ним, мисс Браун. Он играет в игру, правила которой знает только он сам. Соня взглянула на него. В его обычно весёлых глазах читалась искренняя тревога. — Я благодарю вас за совет, милорд. Но, кажется, я уже в игре. И я намерена играть до конца. Она поклонилась и ушла. Генри смотрел ей вслед, качая головой. — Боже, Роберт, — прошептал он. — Во что ты ввязался? Она не сломается. Я чувствую. И тогда... боюсь, сломаешься ты. А в своей комнате Роберт стоял у окна, глядя в темноту. В ушах у него ещё звучал голос мисс Софи. Голос, который проник куда-то глубоко внутрь, тронув струны, о существовании которых он забыл. Его план соблазнения серой мышки казался теперь мелким и пошлым. Он хотел не просто завоевать её. Он хотел… понять её. Раскрыть её тайну. Обладать не только её телом, но и тем умом, той душой, которые звучали в её песне. Пари всё ещё держалось. Но для него, графа Ричмонда, оно уже превратилось во что-то гораздо большее. Он был в ловушке, которую расставил себе сам. И выбраться из неё добровольно уже не хотел и не собирался. 6 Утро началось с беспокойства. Маркиз получил письмо, требовавшее его немедленного присутствия в Лондоне по неотложным судебным делам. Он уезжал на три дня. Это известие повергло Джорджиану в уныние («Папа, как же музыкальный вечер с семьей Гренвилей в пятницу?»), Генри — в тихую радость («Наконец-то можно будет по-настоящему расслабиться»), а Роберта… в состояние стратегического планирования. С уходом дяди, формальным хозяином поместья на эти дни становился он, старший племянник и титулованный родственник. Это открывало новые возможности. — Дженкинс, — обратился он к дворецкому за завтраком. — Распорядитесь, пожалуйста, чтобы после полудня оседлали Зефира для меня и подобрали спокойную лошадь для мисс Браун. Мы совершим небольшую прогулку по парку. Леди Джорджиана, вы, конечно, присоединитесь к нам? — Он бросил взгляд на кузину, в котором читалась вежливая, но неоспоримая уверенность, что она откажется. Джорджиана, которая терпеть не могла длительные верховые прогулки (они портили причёску, а кожу могло обжечь солнце), скривила губки. — Мне нужно закончить вышивание, Роберт. Которое я обещала подарить папе на день рождения. совершенно невозможна. Нет, уж лучше я останусь. — Как пожелаете, кузина. Ну, а ты, Генри? — Я? Нет, брат, у меня свои планы. Нужно написать письма. — Генри чуть подмигнул, давая понять, что в курсе его «планов» и не станет мешать. Соня, сидевшая в конце стола, почувствовала, как всё внутри сжалось. Она не могла отказаться. Приказ, отданный дворецкому в её присутствии, был на самом деле приказом ей. Отказаться значило проявить непочтительность к временному хозяину дома. — Мисс Браун, я надеюсь, вы не против верховой прогулки? — спросил Роберт, обращаясь к ней с ледяной учтивостью. — Свежий воздух пойдёт вам на пользу после стольких часов в библиотеке. «Нет, не против. Я в восторге», — мысленно зло процедила Соня. Но вслух сказала: — Конечно, милорд. Благодарю вас. Час спустя она стояла на мощёном дворе перед конюшнями, чувствуя себя крайне неуютно в своём единственном, слегка укороченном для верховой езды платье и в чужом, пахнущем лошадьми, чёрном жакете амазонки. Ей подвели маленькую, смирную на вид гнедую кобылку по имени Ив. — Она — ангел во плоти, мисс, — заверил старый конюх. — Никогда не капризничает. Роберт появился, ведя под уздцы своего великолепного вороного Зефира. Жеребец бил копытом и фыркал, чувствуя нетерпение хозяина. Сам Роберт в охотничьем костюме из тонкого коричневого сукна, в высоких сапогах, выглядел воплощением аристократической непринуждённости и силы. — Готовы, мисс Браун? — Он легко вскочил в седло, и лошадь под ним затанцевала на месте. Его взгляд скользнул по Софи, и он заметил, как неуверенно она взялась за поводья. Внутри что-то злорадно ёкнуло. Значит, она всё-таки не так совершенна. Страх перед лошадьми мог уравнять шансы. Соня взялась за луку седла. Память тела подсказывала движения, но они были робкими, заученными. Настоящая Софи ездила редко и без удовольствия. Однако глубоко внутри, под слоями чужого опыта, жила память Сони: пять лет занятий в конноспортивной школе в детстве, походы в горы на лошадях уже взрослой. Эти навыки были крепче, но до них нужно было «докопаться». Она с трудом вставила ногу в стремя и рывком поднялась в седло. Не изящно, но и не комично. Ив действительно оказалась смирной и лишь слегка повернула голову, как бы оценивая новую наездницу. — Вперед, — скомандовал Роберт, и тронулся шагом по аллее, ведущей вглубь парка. Первые минуты ехали молча. Соня сосредоточенно пыталась найти баланс, вспомнить, как управлять лошадью. Платье мешало, седло казалось неудобным. — Вы держите поводья слишком жёстко, — раздался рядом голос Роберта. Он поравнялся с ней. — Расслабьте руки. Лошадь чувствует ваше напряжение. Доверьтесь ей. Она попробовала последовать совету, и Ив действительно пошла увереннее. — Вы часто катаетесь, милорд? — спросила она, чтобы разрядить напряжённое молчание. — Каждый день. Это лучший способ думать. И лучший способ убежать от… всего. — Он помолчал. — А вы, я вижу, не большой любитель верховой езды. — Признаюсь, нет. Моя жизнь до этого не давала для этого возможностей. — А что давала ваша жизнь, мисс Браун? Кроме книг и уроков латыни? Вот он, очередной зонд. Соня насторожилась. — Обычные заботы. Учение. Работа. — Слишком общо. Мне интересны детали. Например, где вы научились так петь? В английских приютах не преподают старинные французские песни. Они свернули на тропинку, ведущую к небольшому лесу и дальше — к живописному ручью, протекавшему по границе поместья. — Может, мне просто повезло со слухом и памятью, милорд. — Может, — согласился он, но тон его говорил, что он в это не верит. — А как насчёт знания политики? Систем мышления? Вы — загадка, упакованная в серый сатин. И я намерен эту загадку разгадать. — Почему? — резко спросила она, не в силах сдержать раздражение. — Почему я так занимаю ваши мысли? Разве вам не должно быть интереснее общество леди Джорджианы или… кого-то из вашего круга? Он посмотрел на неё, и в его глазах не было привычной насмешки. — Потому что они все предсказуемы. Как узор на обоях. Я знаю каждую их мысль, каждое движение, каждую уловку ещё до того, как они её применят. А вы… вы каждый раз делаете неожиданный ход. Вы поёте, когда должны молчать. Говорите о Цицероне, когда должны обсуждать погоду. Даёте пощёчину, когда должны благодарить. Вы нарушаете все правила. И после долгой жизни, проведённой в клетке правил, это пьянит. Он говорил искренне. В этом признании была уязвимость, которую он, вероятно, сам себе не часто позволял. Соня почувствовала, как что-то дрогнуло в её обороне. Он был не просто скучающим аристократом. Он был узником своей роли, и «инаковость» мисс Браун была для него глотком свободы. — Я не намеренно нарушаю правила, милорд. Я просто… иногда не знаю их. — Или знаете, но считаете их глупыми, — парировал он. — Я видел этот взгляд. Презрение. Не к моему титулу, а к… пустоте, которая его часто окружает. Они выехали из леса на солнечную поляну, усеянную полевыми цветами. Вид был идиллический. Вдали серебрилась лента ручья. — Давайте сделаем небольшой привал, — предложил Роберт, спрыгивая с седла и подходя, чтобы помочь ей слезть. Его руки обхватили её талию. Он поднял её так легко, как будто она не весила ничего. Какое-то мгновение он не отпускал её, держа в дюйме от себя. Она почувствовала тепло его рук даже сквозь ткань, - а также запах кожи, лошади, свежего воздуха, смешанный с его собственным, тёплым и пряным ароматом. Взгляды их встретились. В его серых глазах бушевала буря чувств: любопытство, желание, досада, восхищение. — Софи, — прошептал он, и это было уже не вежливое «мисс Браун». — Кто вы? Она не могла ответить. Её дыхание перехватило. Она отстранилась, чувствуя, как щёки горят. — Я та, кем кажусь, — выдохнула она, отходя к ручью и делая вид, что её интересуют растущие по берегу цветы. Он не стал настаивать. Привязал лошадей и достал из седельной сумки небольшую флягу и два серебряных стаканчика. — Херес? Чтобы согреться. Соня приняла стаканчик. Напиток обжёг горло, но разлился приятным теплом внутри. Они сели на большой валун у воды, в неловком, но уже не враждебном молчании. — Вы красивы, когда не прячетесь, — вдруг сказал он, глядя не на неё, а на мирно журчащую воду. — Я не прячусь. — Прячетесь. В этой уродливой одежде, в этой причёске, в этой маске покорности. Почему? Соня вздохнула. Отчасти он был прав. — Потому что мир, милорд, не добр к женщинам, которые выделяются. Особенно к женщинам без положения и состояния. Быть невидимой — значит быть в безопасности. — А вы хотите безопасности? — Он повернулся к ней, и его лицо было серьёзным. — Или вы хотите… жизни? Этот вопрос попал в самую точку. Соня Ковальская всегда хотела жизни. Настоящей, полной, яркой. И она получила её таким невероятным способом. Но цена была огромной. — Это сложный вопрос, — прошептала она. Внезапно Ив, мирно щипавшая траву рядом, вздрогнула и рванула повод, которым была привязана к кусту. Что-то в высокой траве шуршало. Зефир забеспокоился, забил копытом. — Что там? — насторожился Роберт. Из зарослей папоротника, с громким хрустом веток, вдруг выскочил кабан. Не огромный, но достаточно крупный и явно раздражённый. Его маленькие глазки блестели злобно. Он фыркнул и сделал угрожающий выпад в сторону ближайшей лошади — Ив. Кобыла в ужасе рванула, порвав повод, и понеслась прочь, в сторону леса. Соня вскрикнула. Кабан, ободрённый, развернулся и снова двинулся вперёд, теперь уже в их сторону. Роберт действовал молниеносно. Он не стал лезть за пистолетом, который был у него при себе. Вместо этого он резко шагнул вперёд, встал между Соней и животным, загородив ее собою, и громко, повелительно крикнул, хлопнув в ладоши: — Прочь! Марш! Кабан, ошарашенный такой наглостью, замер на секунду. Роберт поднял с земли толстую палку и швырнул её в сторону зверя, не целясь в него, но отвлекая. Кабан фыркнул ещё раз, нерешительно повертел головой и, кажется, решил, что игра не стоит свеч. Он развернулся и скрылся в кустах. Роберт обернулся к Соне. Она стояла, прижав руку к груди, вся бледная. — Всё в порядке? — спросил он, и в его голосе прозвучала неподдельная тревога. — Да… да, кажется. Но вот Ив… — Ив мы найдём. Она, думаю, недалеко ускакала. — Он подошёл к ней ближе, изучая её лицо. — Вы не испугались? — Испугалась. Но вы… вы встали между мной и ним. Это было… безумно. Он такой страшный! Он усмехнулся, и в его улыбке появилось что-то новое, мягкое. — Инстинкт, Софи. Я не позволю кабанам и иному зверью пугать моих… спутниц. Он не закончил фразу, но слово «моих» повисло в воздухе. Он подошёл к Зефиру, который, благодаря выучке, стоял на месте, хотя и был взволнован. — Придётся вам ехать со мной. Пока не найдём вашу лошадку. Роберт снова взял Соню за талию и легко поднял, усаживая в седло перед собой. Она оказалась зажатой между его руками, которыми он держал поводья, и его грудью. Он обнял Соню, чтобы она не упала, и тронул лошадь шагом. Близость была ошеломляющей. Она чувствовала каждый мускул его тела, каждое движение. Его дыхание касалось её виска. Она сидела, окаменев, боясь пошевелиться, боясь, что собственное тело выдаст тот трепет, который пробежал по ней при его прикосновении. — Спокойно, — прошептал он ей в волосы. — Я вас не укушу. Хотя идея и заманчива. Она не ответила. Молча, они медленно двинулись по направлению, куда умчалась Ив. Лошадь нашли быстро — она стояла, дрожа, у того же ручья, пониже. Роберт спешился, помог слезть Соне (его руки на её талии задержались на секунду дольше необходимого) и пошёл ловить перепуганную кобылку. Возвращались обратно медленно, каждый на своей лошади, но атмосфера между ними изменилась. Что-то исчезло. Формальность, враждебность. Осталось напряжённое, какое-то электрическое осознание друг друга. У конюшни, когда он снова помогал ей слезть, его пальцы слегка коснулись её руки. — Спасибо за компанию, мисс Браун. Это была… самая интересная прогулка в моей жизни. — И в моей, милорд, — призналась она, и впервые в её голосе не было ни капли фальши или защиты. Они смотрели друг на друга ещё мгновение, а потом она быстро развернулась и почти побежала к дому, чувствуя, что ей нужно укрыться, осмыслить произошедшее. Роберт смотрел ей вслед, проводя рукой по шее Зефира. — Ну что, старина? — тихо сказал он коню. — Кажется, я влип. По-настоящему. ...Вечером Генри, встретив его в бильярдной, сразу заметил перемену. — Что случилось? У тебя вид человека, который нашёл клад и не знает, что с ним делать. — Она не такая, как все, Генри, — просто сказал Роберт, наливая виски. — Ох, — протянул Генри. — Это хуже, чем я думал! Ты начинаешь меня беспокоить, и даже очень. — Я начинаю влюбляться, — поправил его Роберт с пугающей откровенностью. — И чёрт побери это наше с тобой пари! 7 Дом без маркиза жил своей, более раскованной жизнью. Джорджиана, освобождённая от отцовского, хоть и нестрогого, надзора, стала капризничать ещё больше. Но теперь её капризы были направлены не только на Софи, но и на всех вокруг. Она была раздражена, ревнива и чувствовала, что теряет контроль. Поводом для нового конфликта стал предстоящий обед. Не большой званый вечер, а скромный семейный ужин, на который, однако, были приглашены соседи — старый викарий мистер Норрис и его сестра, мисс Эмили Норрис. Маркиз, уезжая, просил Роберта «оказать внимание доброму викарию», и тот не мог отказать. Джорджиана пришла в ярость. — Опять этот зануда Норрис со своими проповедями за столом! И его сестра, которая вечно ноет о своих ревматических болях! Роберт, можно я не буду спускаться? У меня болит голова. — Нет, нельзя, — холодно ответил Роберт. — Это вопрос вежливости. Ты — хозяйка дома в отсутствие отца. Веди себя соответственно. — А почему мисс Браун будет обедать с нами? — выпалила Джорджиана, указывая на Софи, которая как раз вошла в гостиную с книгой. — Она же не относится к нашему семейству! — Мисс Браун — твоя гувернантка и компаньонка, — невозмутимо парировал Роберт. — И в данном случае её присутствие за столом уместно. Более того, я настаиваю на нём. — Он бросил на Софи взгляд, в котором читались просьба и поддержка. Соня, внутренне вздрогнув от этой новой для него роли защитника, просто кивнула. — Как пожелаете, милорд. Джорджиана, видя, что проиграла, с презрительным фырканьем вышла из комнаты. Обед, однако, прошёл не так ужасно, как дочь маркиза предсказывала. Мистер Норрис оказался не проповедником, а страстным любителем истории и археологии. Узнав, что у Уорвика в библиотеке есть редкий фолиант по истории римских поселений в Британии, он весь вечер с жаром говорил об этом. — И представьте, мисс Браун, — обратился он к Соне, так как больше никто не проявлял интереса, — совсем недалеко отсюда, у Роучстерского ручья, по слухам, были найдены остатки виллы! Но наш покойный виконт, владелец этих земель, не позволял вести раскопки. Говорил, что это нарушит покой его овец! — Это поразительно, — искренне заинтересовалась Соня. Её учёное сердце забилось чаще. Она знала о подобных гипотезах из современных источников, но услышать о них из уст человека 19-го века было невероятно. — А какие именно артефакты находили? — О, монеты эпохи Адриана! Черепки из красной глины! Я сам видел одну такую монету у фермера… — И он погрузился в подробное описание. Роберт, сидевший во главе стола, наблюдал за Софи. Её глаза горели, лицо оживилось, она задавала точные, умные вопросы. Она говорила с викарием как равный, а то и как знаток, иногда даже поправляя его в деталях (которые Соня знала из будущего, но делала это тактично, ссылаясь на «прочитанное в одной старой книге»). Генри смотрел то на брата, то на Софи, с лёгкой улыбкой. Джорджиана дулась, без аппетита ковыряя вилкой еду. Мисс Эмили Норрис дремала. — Вы просто кладезь знаний, мисс Браун! — воскликнул наконец восхищенно викарий. — Как жаль, что вы не мужчина! Вы бы сделали блестящую академическую карьеру! — Да, жаль, — сухо бросил Роберт, и в его голосе прозвучала неподдельная горечь. Он ловил себя на мысли, что и сам хотел бы, чтобы она была мужчиной — тогда всё было бы проще. Или, наоборот, сложнее? Он не мог представить её в ином облике. После обеда, когда гости удалились в гостиную, а Джорджиана под предлогом головной боли сбежала наверх, Роберт нашел Соню в библиотеке. Она стояла у полок, ища ту самую книгу о римлянах. — Вы произвели фурор, — сказал он, закрывая дверь. — Я? — она обернулась, удивлённая. — Я просто поддержала беседу. — Вы очаровали старого Норриса так, что он, кажется, готов предложить вам руку, сердце и те самые полуразрушенные римские виллы. — Он подошёл ближе. — Откуда вы знаете все эти детали? Точные даты правления императоров, типы керамики… Соня замерла. Переборщила. Снова. — Я... много читала. В приюте была неплохая библиотека, пожертвованная одним благотворителем-антикваром. — Неплохая? — он усмехнулся. — Это должна быть библиотека Британского музея, чтобы дать такие знания! Вы говорите о вещах, которые знают лишь единицы специалистов. Она отступила к столу, чувствуя, что её припирают к стене. — Что вы хотите от меня, милорд? Признания, что я шпионка Наполеона? Или волшебница? — Я хочу правды, — сказал он тихо, но страстно. — Я чувствую, что ты лжёшь мне каждый раз, когда открываешь рот. И это сводит меня с ума. Потому что в твоих глазах я вижу честность. В твоей песне я слышал душу. Кто ты, Софи? Ради всего святого, скажи мне. Она смотрела на него, и её защита трещала по швам. Усталость от постоянной игры, от страха разоблачения, и… странное, нарастающее доверие к этому человеку переполняли её. — Я не могу, — прошептала она. — Вы не поверите. И… это опасно. — Для кого? Для тебя? Я защищу тебя. Дай мне шанс. — Вы не можете защитить меня от всего, — она покачала головой, и в её глазах блеснули слёзы. Настоящие, от бессилия. — Некоторые вещи невозможно объяснить. Он увидел эти слёзы и что-то в нём сломалось. Он не хотел её мучить. Он хотел… понять. Он сделал шаг и осторожно, как будто боясь спугнуть, взял её лицо в ладони. — Тогда не объясняй. Просто… будь. Будь собой. Хотя бы когда мы одни. Не прячь этот огонь. Не прячь этот ум. Не прячь… эту красоту. Его пальцы провели по её щеке, смахивая непролившуюся слезу. Прикосновение было обжигающим. Она закрыла глаза, не в силах сопротивляться. Его губы коснулись её лба — мягко, почти благоговейно. — Я не знаю, что со мной происходит, — прошептал он, его губы скользнули к её виску. — Ты как болезнь. Ты как лихорадка. Я не могу думать ни о чём другом. Его губы нашли её губы. Поцелуй был не страстным натиском, какого она, возможно, ожидала от него. Он был вопрошающим, нежным, пробующим. Как будто Роберт пил из источника, после которого уже никогда не захочет другой воды. Соня ответила. Не сразу. Её тело сначала застыло, а потом отозвалось само — дрожью, мягким вздохом, непроизвольным движением навстречу. Она забыла про века, разделявшие их, про свою тайну, про опасность. Было только здесь и сейчас. Его запах, вкус хереса и чего-то ещё, только его - и тёплые, сильные руки, прижимающие её к себе, и губы, которые говорили без слов то, в чем она боялась признаться даже себе: она тоже влюбляется. Безумно, безрассудно, обречённо. Поцелуй длился вечность - и мгновение одновременно. Когда они наконец разъединились, оба дышали неровно. Он прижал её голову к своему плечу, и она слышала бешеный стук его сердца. — Софи… — он выдохнул её имя. — Роберт… — ответила она, и это было первым разом, когда она назвала его по имени. Они стояли так, обнявшись, в тишине библиотеки, пока резкий звук падающей книги где-то в дальнем конце комнаты не заставил их вздрогнуть и отпрянуть друг от друга. Но никого не было. Вероятно, книга упала сама. Однако момент был разрушен. — Мне нужно идти, — быстро сказала Соня, поправляя волосы дрожащими руками. — Простите… — Да, конечно, — кивнул он, его лицо было серьёзным, а глаза — тёмными от страсти и невысказанных чувств. — Но это не конец, Софи. Это начало. Она выбежала из библиотеки, чувствуя, как мир перевернулся. Она целовала графа Роберта Ричмонда! И ей это понравилось. Больше, чем что-либо в её жизни. В ту ночь она не могла уснуть. Воспоминание о его поцелуе жгло губы. А где-то в глубине души зрел холодный страх. Она играла с огнём. И теперь сама начинала гореть. 8 На следующее утро атмосфера в Уорвик-холле была натянутой, как струна. Джорджиана спустилась к завтраку с подозрительно покрасневшими глазами и объявила, что у неё мигрень и она не выйдет из комнаты весь день. Это избавило Соню от уроков, но не от беспокойства. Поведение девушки было неестественным. Роберт и Генри собирались на охоту с соседями. Перед отъездом граф нашёл минутку, чтобы шепнуть Соне в пустом холле: — После вчерашнего… всё в порядке? — Всё в порядке, — солгала она, не встречая его глаз. — Мы поговорим вечером. Обещай мне. Она кивнула, не в силах отказать. Он взял её руку и на мгновение прижал к своим губам. Жар от прикосновения пробежал по кисти. — Думай обо мне, — прошептал он - и вышел, чтобы присоединиться к Генри, уже ждавшему у подъезда. Генри, увидев выражение лица старшего брата, лишь поднял брови. — Кажется, охота сегодня будет не самой интересной частью твоего дня?.. Соня, оставшись одна, решила воспользоваться свободным временем и снова отправилась в библиотеку. Ей нужно было отвлечься, уткнуться в книги. Но покоя ей не было. Мысли возвращались к поцелую с Робертом. К его рукам. К его словам. О Господи, что с нею?.. Примерно через час её уединение нарушила горничная, миссис Клегг. — Мисс Браун, леди Джорджиана просит вас к себе. Срочно. Тон был странным. Соня насторожилась, но подчинилась. Войдя в роскошные апартаменты Джорджианы, она увидела девушку сидящей у окна. Она была бледна, а в руках сжимала платок. — Вы звали меня, леди Джорджиана? — Звала, — холодно ответила Джорджиана, не оборачиваясь. — Закройте дверь изнутри. Соня закрыла. Джорджиана медленно повернулась. Её глаза, обычно капризные или насмешливые, были полны ледяной ярости. — Вчера вечером, мисс Браун, после того как эти скучные Норрисы уехали, я сошла вниз за книгой. Той самой французской поэзией, которую вы мне рекомендовали. Я думала почитать на ночь. Соня почувствовала, как холодеет кровь. — И что же? — И я стала свидетельницей весьма… поучительной сцены, — ядовито протянула Джорджиана. — Моя скромная, невзрачная гувернантка в объятиях моего кузена... И не просто в объятиях. Вы целовались. И как! Как последняя горничная с конюхом! Соня стояла, окаменев. Худшее, что могло случиться, случилось. — Леди Джорджиана, я… — Молчите! — девушка вскочила. — Вы забыли своё место! Вы — наёмная служащая! Вы — никто! А он — граф Ричмонд! Вы думаете, он серьёзно к вам относится? Он смеётся над вами! Он заключил пари со своим братом, что соблазнит вас за две недели! Я слышала, как они говорили об этом в первый же вечер! Вы — ставка в их глупой мужской игре! Фаэтон Генри - против двух лошадей Роберта! Эти слова обрушились на Соню, словно удар обухом по голове. Мир пошатнулся. Пари? Соблазнить за две недели? Всё, что было между нею и графом… его интерес, его защита, его поцелуй… это была всего лишь игра? Спор из-за коней и фаэтона? Она почувствовала, как земля уходит из-под ног. Её лицо, наверное, стало в этот жуткий миг мертвенно-бледным. — Вы… вы лжёте, — еле выдохнула она. — Лгу? — Джорджиана злорадно рассмеялась. — Спросите лорда Генри! Или лучше — спросите самого графа! Посмотрите ему в глаза, когда он будет вам врать! Он играл с вами, мисс Браун! А вы, глупая, поверили, что такой человек, как он, аристократ, богатый и знатный, может увлечься такой, как вы! Каждое слово было отточенным кинжалом. И все они попадали точно в цель. Всё встало на свои места для Сони. Его внезапный интерес, его настойчивость, его комплименты… Это же классическая тактика соблазнителя! А она, дура, с её знанием истории и психологии, повелась на всё это! Позволила себе влюбиться... так быстро! Так наивно! — Он… он говорил о пари? — тихо спросила Соня, уже почти ничего не чувствуя, кроме давящей пустоты в сердце. — Конечно! «За две недели она будет смотреть на меня, как на божество». Его собственные слова! Он поспорил на своих вороных против фаэтона Генри. Вы стоите не больше пары лошадей, мисс Браун! Соня закрыла глаза. Теперь она понимала взгляды Генри, его предостережения. Он пытался её предупредить, но не мог сказать прямо. И Роберт… Роберт с его «правдой» и «доверием». Всё было ложью. Великолепной, искусной, страстной ложью. — Что вы намерены делать, леди Джорджиана? — спросила она, открывая глаза. Голос её был ровным, металлическим. — Сообщить отцу, конечно! Как только он вернётся. Вы будете уволены без рекомендаций и выставлены из дома - в тот же день. И всем соседям станет известно, почему. Ваша репутация будет уничтожена. Никто больше никогда не возьмёт вас на работу. Джорджиана наслаждалась моментом. Она отомстила и за пощёчину (которая тогда привлекла внимание Роберта), и за пение, и за его защиту, и за тот поцелуй, который она видела и который вызвал в ней дикую, бессильную ревность. — А если я уйду сама? Сейчас? — спросила тихо Соня. — Без скандала. Вы скажете маркизу, что я получила письмо о болезни родственницы и была вынуждена срочно уехать. — И почему я должна это делать? — Джорджиана скрестила руки на груди. — Потому что скандал запятнает и вас. Слухи о том, что в доме маркиза Уорвика гувернантка вела себя неподобающе с гостем, плохо отразятся на репутации всей семьи. И на ваших намерениях относительно графа, леди Джорджиана. Тихий, мирный уход — в интересах всех. Джорджиана задумалась. Злость боролась в ней с расчётом. Расчёт победил. — Хорошо. Вы соберёте вещи и уедете сегодня. До возвращения отца. Я, так и быть, дам вам денег на дилижанс… — Деньги мне не нужны, — резко прервала её Соня. Гордость, последнее, что у неё оставалось, заговорила в ней. — Я уйду так, как пришла. Сегодня. Сейчас. Она вышла из комнаты, не дожидаясь ответа. В коридоре она держалась прямо, но внутри всё было разбито. Она поднялась к себе, механически начала складывать свои немногие вещи в маленький саквояж. Руки дрожали. Она думала о его улыбке. О его руках. О том, как он говорил «Будь собой». Всё это было спектаклем. Блестящим, убедительным спектаклем. Она переоделась в самое простое платье, накинула плащ и надела шляпку. У неё не было планов, только жгучее желание исчезнуть. Она не могла оставаться здесь ни минуты. Спускаясь по задней лестнице, она почти столкнулась с Генри. Он вернулся с охоты один, из-за растянутой лодыжки. — Мисс Браун! Вы куда? — удивился он, увидев её в плаще и с саквояжем. — Я уезжаю, милорд, — сказала она, и её ледяной тон заставил его насторожиться. — Уезжаете? Почему? Что случилось? — Спросите вашего брата, милорд. Он, кажется, выиграл пари. Хотя, может, и нет. Но игра для меня окончена. Генри побледнел. Он всё понял. — Мисс Браун, подождите. Вы не всё понимаете… — Я понимаю всё, что мне нужно понять. Прощайте, лорд Генри. Вы были… добрее, чем ваш брат. Она прошла мимо него, вышла через служебный выход и направилась по дороге, ведущей к деревне и почтовой станции. Было холодно. Начинал накрапывать дождь. Она шла, не оглядываясь, чувствуя, как слёзы, наконец, вырываются наружу и смешиваются с дождевыми каплями. Генри, хромая, бросился в библиотеку, где, как он знал, должен был быть Роберт, вернувшийся раньше него. Он ворвался без стука. — Роберт! Чёрт возьми, что ты наделал! Роберт, листавший книгу у камина, поднял удивлённый взгляд. — Что такое? — Она уходит! Софи! Она всё знает о пари! Джорджиана, глупая девчонка, проболталась! Мисс Браун сейчас на дороге в деревню, одна, под дождём! Лицо Роберта стало белым, как мел. В его глазах отразился настоящий, животный ужас. — Что? Нет… — Он вскочил, опрокинув стул. — Где она?! — Уже ушла! По главной дороге! Роберт, ты должен… Но Роберт уже мчался к выходу, крича в холле, чтобы седлали Зефира и самого быстрого коня для лорда Генри. Через пять минут они уже скакали по мокрой от дождя дороге, вглядываясь в промозглый туман. Роберт чувствовал, как его сердце разрывается на части. Пари!! Это проклятое пари! Оно всё разрушило. Она поверила, что всё это было ложью. И как он мог доказать обратное? Он и сам начинал со лжи. Но где-то по пути эта ложь превратилась в самую настоящую правду его жизни. Он должен был найти Софи. Должен был объясниться. Или просто забрать её, силой, если нужно. Не позволить ей исчезнуть. Не потерять её навсегда! Дождь усиливался. Впереди, на повороте, он наконец увидел одинокую, хрупкую фигурку в сером плаще, бредущую по обочине. Его сердце сжалось от боли и облегчения. — Софи! — закричал он, спрыгивая с лошади ещё до того, как она полностью остановилась рядом с Софи. Она обернулась. Её лицо под мокрой шляпкой было бледным, измученным, а глаза — пустыми. — Оставьте меня, милорд. Игра окончена. Вы победили. — Нет, — хрипло сказал он, хватая её за руку. Дождь лил потоками. — Нет, я проиграл! Проиграл в тот момент, когда впервые действительно увидел тебя. Пари — это была глупость, мальчишеская бравада! Но то, что случилось потом… это было реально. Верь мне. Ради Бога, верь. Она смотрела на него, и в её глазах была такая бездонная боль, что ему захотелось кричать. — Как я могу тебе верить? — прошептала она. — Ты построил всё на лжи. — Тогда позволь мне построить что-то на правде, — сказал он, и его голос дрогнул. — Я люблю тебя, Софи. Не как гувернантку. Не как ставку в пари. Тебя. Такую, какая ты есть. Умную, дерзкую, невероятную. Я люблю тебя, и это разрушает меня. Он упал перед ней на колени прямо в грязь, не обращая внимания на дождь, на нелепость положения графа, стоящего на коленях перед служанкой на проселочной дороге. — Прости меня. Дай мне шанс. Вернись. Не уходи... Соня смотрела на него, и её защита, её горечь таяли под этим дождём и под этим отчаянным, искренним взглядом. Она видела его боль. Она видела его страх потерять её. И это было правдой. Такую боль нельзя подделать. Генри, подъехавший следом, наблюдал эту сцену, не смея вмешаться. — Всё, что я говорил тебе, было правдой, — продолжал Роберт, не выпуская её руки. — Я не знаю, кто ты на самом деле. И мне уже всё равно. Ты — это ты. И ты — моя. Я не позволю тебе уйти. Слёзы снова потекли по её лицу, смешиваясь с дождём. — Я так хочу тебе верить… — Тогда верь, — он встал, всё ещё держа её руку, и притянул к себе. — Верь мне. Дай мне доказать это. Каждый день. Всю оставшуюся жизнь. Он поцеловал её. На этот раз поцелуй был не нежным, а властным, полным отчаяния, обещанием и клятвой одновременно. Она ответила, обвивая руками его шею, цепляясь за него, как за единственную опору в рушащемся мире. Когда они наконец разъединились, Генри, кашлянув и уже начиная дрожать, сказал: — Простите, что прерываю этот… очень драматичный момент, но мы все промокли до костей. Может, вернёмся домой, прежде чем все умрём от воспаления лёгких? А разбирательства с Джорджианой… это мы как-нибудь уладим. Роберт, не отпуская Соню, помог ей взобраться на Зефира и вскочил сам, усадив её перед собой, как в день прогулки с нею. Он прижал её к себе, стараясь согреть. — Домой, — приказал он. — Мы едем домой. По дороге обратно, прижавшись к его тёплой груди, слушая стук его сердца, Соня думала, что, возможно, самый большой риск — это не поверить ему. Дать прошлой боли и страху разрушить то, что могло быть её будущим. Она сделала выбор. Она поверила. А в доме их ждала разъярённая Джорджиана, которая, увидев их возвращение вместе, поняла, что проиграла свой бой. И в её злобных глазах созрело новое, тёмное решение. Если она не может разлучить их клеветой, она найдёт другой способ. Она должна узнать, кто такая эта Софи Браун на самом деле. И - использовать это против неё. Битва была далеко не окончена. Она только переходила в новую, более опасную фазу. 9 Возвращение в Уорвик-холл напоминало въезд в завоёванную, но неспокойную крепость. Дождь хлестал по прибывшим, яростно, будто плетью, а внутри Сони бушевала буря не меньшей силы. Она вся дрожала — не столько от холода, сколько от нервного потрясения. Ее сжавшиеся плечи крепко сжимала рука Роберта, - как будто он боялся, что она испарится, стоит ему отпустить Соню. Они въехали во двор. Слуги, видевшие её уход с саквояжем, а теперь наблюдавшие возвращение в сопровождении обоих господ, перешёптывались, пряча любопытные взгляды. Роберт, не обращая на них внимания, ссадил Соню с Зефира и, не отпуская её руки, повёл в дом. В холле их встретила бледная, но исполненная ледяного достоинства Джорджиана. Рядом стояла миссис Пембертон, видимо, призванная в качестве свидетеля. — Итак, — начала Джорджиана, и её голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Мисс Браун изволила вернуться? После столь… театрального ухода. Объясните, кузен, что это значит? Роберт остановился, медленно повернувшись к ней. Его лицо было усталым, мокрые волосы прилипли ко лбу, но во взгляде горела стальная решимость. — Это значит, Джорджиана, что мисс Браун остаётся. Её уход был результатом недоразумения, которое я намерен немедленно прояснить. — Недоразумения? — фыркнула девушка. — Я видела своими глазами… — Ты видела частный момент, который не касался никого, кроме двух вовлечённых людей, — холодно перебил её Роберт. — И использовала его, чтобы намеренно причинить боль и спровоцировать скандал. Это недостойно леди, Джорджиана. Крайне недостойно. Джорджиана покраснела. — Она забыла своё место! Она… — Её место там, где определю я, — прозвучало так тихо и так опасно, что даже Генри нахмурился. — А сейчас её место — в тёплой комнате, у камина. Клегг! — обратился он к горничной. — Проводите мисс Браун в её комнату, растопите камин, принесите горячего бульона и сухую одежду. Немедленно. Служанка, испуганно кивнув, поспешила исполнить приказ. Соня, бросив последний взгляд на Роберта (в его глазах она прочла «Доверься мне»), позволила увести себя наверх. Когда её шаги затихли на лестнице, Роберт повернулся к кузине. — Теперь поговорим. В библиотеке. Генри, ты тоже. В библиотеке царила гнетущая тишина. Роберт не сел. Он стоял у камина, спиной к огню, и его фигура в мокрой, запачканной грязью одежде казалась очень высокой и очень угрожающей. — Пари, — начал он без предисловий. — Да, оно было. Признаю. Глупое, мальчишеское, недостойное. Я заключил его с Генри в первый вечер, после той самой пощёчины. Тогда мисс Браун была для меня лишь забавой, вызовом моему самолюбию. Джорджиана слушала, широко раскрыв глаза. — Но всё изменилось, — продолжал он. Хриплый от пережитого голос его стал глубже, искреннее. — Почти сразу. Каждая минута, проведённая с ней, доказывала мне, что Софи — не игра. Она — самая реальная, самая удивительная вещь, что случалась со мной за всю мою жизнь. Пари стало для меня позорным пятном, и я собирался признаться ей в нём сам. Как и признаться в моих чувствах. Ты лишь опередила меня, кузина, и сделала это самым жестоким способом. — Но она же гувернантка! — выкрикнула Джорджиана, всё ещё цепляясь за этот аргумент. — Папа никогда не согласится… — Папу это не касается, — отрезал Роберт. — Это касается меня и её. И я прошу тебя — нет, я требую — прекратить эту войну. Оставь её в покое. Если ты не можешь быть вежлива, будь хотя бы нейтральна. Или я буду вынужден принять меры. — Какие меры? — с вызовом спросила Джорджиана, но в её голосе уже слышалась неуверенность. — Я напишу твоему отцу и попрошу его подыскать для тебя другую гувернантку в Лондоне, пока он там. И отправлю тебя к нему. А мисс Браун останется здесь, под моим покровительством. Ты же так жаждешь светской жизни? Получишь её раньше, чем думала. Это был умный ход. Угроза была реальной. Джорджиана мечтала о Лондоне, но не в качестве наказания, не под присмотром строгой новой гувернантки, пока отец занят делами. — Ты не посмеешь… — Попробуй - и увидишь, — мягко сказал Роберт. В его тоне не было злобы, только усталая решимость. — Я устал от игр, Джорджиана. Я нашёл нечто большее. И я защищу это. От кого угодно. Генри, молча наблюдавший за сценой, наконец вмешался. — Джорджи, поверь ему. Я видел, как брат менялся. Он не притворяется. То, что он чувствует к мисс Браун… это не шутка. И она отвечает ему взаимностью. Разве это не прекрасно? Разве ты не хочешь, чтобы твой кузен был счастлив? Джорджиана смотрела то на одного, то на другого брата. Её гнев медленно таял, сменяясь обидой и чувством поражения. Она проиграла. Явно и окончательно. Сопротивляться открыто дальше - значило навлечь на себя гнев отца и потерять последние шансы на благосклонность Роберта. — Хорошо, — прошептала она, опуская глаза на ковер на полу. — Я… я не буду ей мешать. Но я не могу с ней общаться. Не сейчас. — Этого и не требуется, — сказал Роберт, и в его голосе впервые прозвучало облегчение. — Просто оставь её в покое. А теперь, пожалуйста, извини нас. Нам нужно переодеться. Когда Джорджиана ушла, Генри присвистнул. — Жёстко, брат. Но эффективно. Думаешь, она успокоится? — На время, — вздохнул Роберт, скидывая мокрый сюртук. — Но в её глазах я видел не покорность, а отступление. Она затаилась. Джорджи - весьма упрямая девчонка. Нужно быть начеку. — А что насчёт пари? — осторожно спросил Генри. — Технически… ты выиграл. Софи влюблена в тебя. Очевидно для всех. Роберт с отвращением поморщился. — Забудь про это пари. Оно не имеет значения. Фаэтон твой. Лошади остаются у меня... но я не считаю это выигрышем. Я считаю всё произошедшее самым дорогим уроком в моей жизни. И я ещё должен вымолить у Софи прощение за него! — Она простит, — улыбнулся Генри. — Она смотрит на тебя так, как будто ты соткан из солнечного света. Даже после всего, что случилось. В своей комнате Соня, согревшись у камина и переодевшись в сухое, сидела в кресле и смотрела на огонь. В душе был странный покой после бури. Да, боль от предательства была ещё свежа, но отчаянная погоня Роберта, его признание под дождём, на коленях, перевесили. Соня поверила ему. Теперь вопрос был в том, что делать дальше. В дверь постучали. Это был Роберт. Он тоже переоделся в простую белую рубашку и тёмные брюки, волосы были ещё влажными. — Можно? — спросил он с непривычной неуверенностью. Она кивнула. Он вошёл, закрыл дверь и остался стоять перед ней. — Джорджиана больше не будет тебя беспокоить. Я поговорил с ней. — Я рада, — тихо сказала Соня. — Спасибо. — Не благодари. Это я должен благодарить. За то, что ты вернулась. За то, что дала мне еще один шанс. — Он опустился на колени перед её креслом, взяв её руки в свои. — Софи, я должен рассказать тебе всё. Каждый мерзкий, глупый момент этого пари. Я должен очиститься перед тобой. Прошу, выслушай, если у тебя есть силы и ты готова. Она молча кивнула, проглотив горький комок в горле. И он рассказал. Всё. О досаде и чувстве унмжения после ее пощёчины, о насмешках Генри, о своей гордыне, которая потребовала «покорить» гувернантку, осмелившуюся ударить его, графа Ричмонда. Он не щадил себя, описывая свои первоначальные мотивы как ничтожные и презренные. — А потом… потом я разглядел тебя - настоящую. Услышал ход твоих мыслей. Увидел твой ум. И всё перевернулось. Пари стало кошмаром. Я хотел его забыть, аннулировать, но не знал, как признаться, не разрушив того хрупкого, что начало расти между нами. Я трус, Софи. Я испугался потерять тебя, ещё даже не обладая тобой. Соня слушала, и по её щекам катились слёзы. Но это были не слёзы обиды. Это были слёзы исцеления. Его исповедь, полная искренней боли и раскаяния, смывала последние остатки недоверия. — Я верю тебе, — сказала она наконец, сжимая его руки. — И я прощаю тебя. Но, Роберт… нам нужно быть осторожными. Джорджиана не простит. И общество… твоё общество никогда не примет нас. — К чёрту всех и вся, — страстно прошептал он, прижимая её ладонь к своей щеке. — Я не собираюсь прятать тебя. Я люблю тебя! И я найду способ быть с тобой. Дай мне время. — У нас его не так много, — грустно улыбнулась она. — Маркиз вернётся скоро. — Я справлюсь. Вернее, мы. Мы придумаем, что делать дальше. Но, что бы мы ни решили, мы будем вместе. Обещай мне. Он смотрел на неё с такой преданностью и страстью, что у неё перехватило дыхание. — Обещаю, — прошептала она. Он поцеловал её. Медленно, нежно, как будто заново скрепляя клятву. В этом поцелуе было будущее. Сложное, полное преград, но их общее. А потом он остался сидеть у её ног, положив голову ей на колени. Они молчали. Она запустила пальцы в его ещё влажные волосы. В комнате было тихо, только потрескивали дрова в камине. На время все плохое и страшное осталось за дверью. Но Соня знала — это затишье перед новой бурей. И самой большой бурей была её собственная тайна, которая могла уничтожить всё. Она, Соня, должна рассказать Роберту. Скоро. Но не сейчас. Сейчас ей просто хотелось верить, что это счастье — настоящее. 10 Следующий день прошёл в странной, натянутой идиллии. Джорджиана, верная своему слову, избегала Соню, ограничиваясь ледяными кивками при встречах. Она почти не выходила из своих комнат, ссылаясь на мигрень. Соня, освобождённая от уроков, проводила время в библиотеке, а чаще — в обществе Роберта. Он, словно наверстывая упущенное время, стремился быть рядом. Они гуляли по парку (уже без лошадей), беседовали в оранжерее, где он срывал для неё редкие тропические цветы, объясняя их названия и происхождение. Он оказался удивительно начитанным и наблюдательным, когда снимал маску скучающего денди. Генри, видя их вместе, обычно находил предлог удалиться, оставляя их наедине, но с одобрительной улыбкой. Он стал их союзником, и Соня была ему за это благодарна. Во время одной из таких прогулок по зимнему саду, среди запаха влажной земли и экзотических растений, Роберт неожиданно спросил: — Софи, что ты будешь делать, когда вернётся дядя? Вопрос висел в воздухе уже весь день. Соня вздохнула, касаясь пальцами бархатистого лепестка орхидеи. — Я не знаю. Я не могу оставаться здесь гувернанткой. После всего… это было бы лицемерием по отношению к маркизу и невыносимо для Джорджианы. — Тогда уезжай со мной, — сказал он просто, как будто предлагал пойти на пикник. Она резко обернулась. — Что? — В Лондон. Или в моё поместье в Ричмонде. Ты будешь там в безопасности. Как моя гостья. — Роберт, ты понимаешь, что это значит? — в её голосе зазвучала тревога. — Для мира я буду твоей любовницей. Тайной содержанкой. О себе я не беспокоюсь, но твоя репутация… — К чёрту репутацию, и мою, и твою! — Он схватил её за руки. — Я не собираюсь делать тебя своей любовницей. Я собираюсь сделать тебя своей женой. Она замерла, не веря своим ушам. — Ты… не можешь так поступить. Твоя семья, твоё положение… — Моя семья — это я. А положение… я достаточно богат и титулован, чтобы позволить себе жениться на ком захочу. Да, будут пересуды. Да, некоторые двери захлопнутся. Но другие, более важные, останутся открытыми. И за моей спиной никто не посмеет оскорбить тебя. В его словах была непоколебимая уверенность человека, который всегда получал то, что хотел, и был готов заплатить за это любую цену. — Но ты же даже не знаешь, кто я на самом деле! — вырвалось у неё вдруг, - и она тут же прикусила губу. Его глаза сузились. — И снова эта тайна. Говори. Сейчас. Кто бы ты ни была, это ничего не изменит. Ты думаешь, меня испугает, что ты дочь разорившегося торговца? Или чья-то сбежавшая невеста? Для меня ничто не важно, если ты искренно любишь меня! Соня отвернулась. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь стеклянную крышу, играл в листве папоротников. — Это важнее, чем ты думаешь. И… сложнее. Я не могу рассказать тебе здесь. Не сейчас. — Когда? Где? — настаивал он. — Когда маркиз вернётся. После того как всё уладится. Я расскажу тебе всё. И тогда… тогда ты решишь, хочешь ли ты всё ещё быть со мной. Он повернул её к себе, взяв за плечи и заглянув в глаза. — Ты действительно веришь, что что-то может заставить меня разлюбить тебя? — Да, — медленно ответила она. — Потому что то, что я скажу, может заставить тебя усомниться в моём рассудке. Или в моей честности. Он сжал её плечи сильнее. — Ничто не заставит меня усомниться в тебе. Никогда. Договорились. После возвращения дяди. Но помни: каким бы ни был твой секрет, я разделю его с тобой. В этот момент в оранжерею вошёл запыхавшийся Генри. — Извините, что прерываю… но у нас проблемы. Вернее, у вас. — Что случилось? — насторожился Роберт. — На пороге — леди Селина Морриш с дочерью. Заехали «на минуточку», якобы по дороге к кому-то. Но я подозреваю, что кто-то из слуг пустил слух о вашей… гм… тёплой прогулке под дождём и последующих событиях. Селина — главная сплетница графства. Если она что-то заподозрит… Роберт выругался себе под нос. — А где Джорджиана? — Встречает их в гостиной, с видом невинной жертвы. Кажется, она решила сменить тактику. Не открытая война, а тихое подкопное минирование с помощью общественного мнения. Соня почувствовала, как её бросает в жар. Леди Морриш! Она слышала о ней от миссис Пембертон — вдова, живущая по соседству, чья единственная цель в жизни — быть в курсе всех скандалов и тут же их распространять. — Мне нужно уйти, — прошептала она. — Скрыться. — Нет, — решительно сказал Роберт. — Уход подтвердит все подозрения. Ты пойдёшь со мной. Мы встретим их вместе. И будем абсолютно спокойны и сдержанны. Понятно? Его уверенность передалась ей. Она кивнула, поправила платье и неуловимым движением проверила, аккуратно ли убраны волосы. Она должна была играть роль безупречной гувернантки. Как никогда. В гостиной их ждала картина: Джорджиана, бледная и трогательная, разливала чай для двух дам. Леди Селина, худая, с острым носом и цепкими глазками-бусинками, тут же устремила на вошедших пронзительный взгляд. Её дочь, Эмили, пухленькая и румяная, посмотрела на Роберта с нескрываемым восхищением. — Ах, граф Ричмонд! Какая неожиданная удача застать вас! — визгливо произнесла леди Селина. — А это… ваша гувернантка, дорогая Джорджиана? Мисс Браун, если не ошибаюсь? Как мило, что вы разрешаете ей пользоваться библиотекой... Джорджиана только что рассказывала, какая она учёная. Каждое слово было отравлено сладким ядом. Соня сделала безупречный реверанс. — Миледи. Моя учёность сильно преувеличена. Я просто стараюсь выполнять свои обязанности. — Скромность — большая редкость в наше время, — заметила леди Селина, оценивающе оглядывая Соню с ног до головы. — Особенно среди… людей определённого круга. Вы, кажется, не отсюда, мисс Браун? — Я из Линкольншира, миледи, — солгала Соня, вспомнив одно из смутных воспоминаний настоящей Софи. — А-а, Линкольншир, — протянула леди Селина, как будто этот факт что-то объяснял. — И как вам наше графство? Не скучаете по дому? Роберт, не давая Соне ответить, вступил в разговор. — Мисс Браун находит наши края очаровательными, леди Селина. Как, впрочем, и мы все. А как поживает ваш сын, Чарльз? По-прежнему увлечён охотой на лис? Он ловко перевёл разговор на другое, и следующие десять минут говорили почти исключительно он и леди Селина, обсуждая общих знакомых и местные новости. Соня стояла, опустив глаза, изображая почтительную сосредоточенность. Джорджиана молчала, но её взгляд, скользивший по Соне, был красноречивее любых слов. Наконец, после положенных тридцати минут визита, леди Селина поднялась. — Что ж, нам пора. Мы так задержались! Спасибо за гостеприимство, дорогая Джорджиана. Граф… мисс Браун… — она кивнула им. — Надеюсь, мы ещё увидимся. Возможно, на балу у Гренвилей в пятницу? Я слышала, маркиз получил приглашение. — Возможно, — сухо ответил Роберт, провожая их до двери. Когда карета отъехала, он обернулся к Джорджиане. — Поздравляю, кузина. Первый залп сделан. Леди Селина теперь будет носиться по всему графству с историей о том, как граф Ричмонд неотрывно находился в обществе гувернантки, пока его дядя в отъезде. Браво. Джорджиана встала, её лицо исказила гримаса гнева. — А что я должна была делать? Лгать ей? Она и так всё знала! Не только одна я, все слуги видели, как вы вчера вернулись вместе, мокрые и грязные! Это ты всё испортил, Роберт! Ты втоптал нашу репутацию в грязь, увлёкшись этой… этой авантюристкой! — Замолчи, — его голос был тихим, но таким грозным, что Джорджиана отшатнулась. — Ещё одно слово против Софи - и я лично отвезу тебя в Лондон сегодня же вечером и сдам на попечение твоего отца! Поняла? Не дожидаясь ответа, он взял Соню под руку и увёл её из гостиной. В холле он остановился. — Прости меня за эту сцену. — Не за что, — она устало улыбнулась. — Она права. Я ставлю под угрозу вашу репутацию. — Нашу репутацию, — поправил он. — И я об этом не жалею. Бал у Гренвилей… ты поедешь туда со мной. — Роберт, это безумие! Нас разорвут на части! — Не бойся. Мы покажем им, что нам нет до них дела. Что мы — вместе. И что никто не смеет указывать нам. Ты справишься. Я буду рядом. Она посмотрела на его решительное лицо и поняла, что спорить бесполезно. Бал у Гренвилей станет полем битвы. И им предстояло отправиться на него, не имея права на проигрыш. 11 Бал в особняке Гренвилей был самым ожидаемым событием сезона в этих краях. Сэр Уильям Гренвиль, богатый землевладелец и дальний родственник знаменитого премьер-министра, славился своими роскошными приёмами. Когда карета Уорвиков (маркиз благополучно вернулся днём ранее и, к всеобщему удивлению, отнёсся к новостям о «некоторой близости» между племянником и гувернанткой с философским спокойствием) подъехала к освещённому огнями особняку, Соня чувствовала себя так, как будто её ведут на плаху. Она была одета. Это было чудо, организованное Робертом с помощью лондонской модистки, которую доставили в Уорвик-холл со всем необходимым, за сутки до бала. Платье было не кричащим, но изумительно элегантным — из тёмно-синего бархата, с высоким лифом, длинными рукавами и тончайшей серебряной вышивкой по подолу. Никаких драгоценностей, только жемчужная нитка на шее (ещё один подарок Роберта, от которого Соня не смогла отказаться). Её волосы были убраны в сложную, но изящную причёску, открывающую шею. Она выглядела не как гувернантка, а как леди. Сдержанная, таинственная, с безупречным вкусом. Маркиз, увидев её, лишь кивнул и пробормотал: «Прекрасно, мисс Браун». Джорджиана, в розовом тюле и с полным набором бриллиантов, смотрела на неё, как на привидение. Роберт же, в чёрном фраке и белоснежном жилете, не смог скрыть восхищённого взгляда. Он взял её руку и положил её на своё предплечье. — Готовы, моя леди? — Нет, — честно ответила она. — Но пойдём. Их появление в бальной зале вызвало эффект разорвавшейся бомбы. Шёпот пробежал по залу, как ветер по пшеничному полю. Все взгляды устремились на странную пару: блистательного графа Ричмонда и неизвестную даму в синем, которую, впрочем, кое-кто уже узнал. Леди Селина Морриш, стоявшая в кругу знакомых, прошептала достаточно громко, чтобы слышали окружающие: — Смотрите-ка! Птичка выпорхнула из клетки! И под каким крылышком! Роберт проигнорировал это. Он вёл Соню прямо к хозяевам. Сэр Уильям, человек грубоватый, но справедливый, пожал руку Роберту и любезно поклонился Соне. — Граф Ричмонд! Рад вас видеть. И ваша прелестная спутница… мы не знакомы. — Мисс Софи Браун, сэр Уильям, — твёрдо представил её Роберт. — Спутница моей кузины, леди Джорджианы, и дорогой друг нашей семьи. Акцент на «дорогой друг» был поставлен так, что спорить не приходилось. Сэр Уильям, кивнув, перевёл взгляд на подходившего Уорвика, и, увидев одобрительное выражение лица маркиза, решил не лезть в семейные дела соседа. — Добро пожаловать, мисс Браун. Надеюсь, вы хорошо проведёте вечер. Первый барьер был взят. Но впереди был танец. И по неписаным законам, первый танец Роберт должен был исполнить с хозяйкой бала - или же с самой высокой по статусу незамужней леди. Но он, к всеобщему изумлению, подал руку Соне. — Мисс Браун, разрешите пригласить вас на полонез? В зале воцарилась тишина. Это был вызов. Прямой и беспрецедентный. Пригласить гувернантку на первый танец, в присутствии десятков девиц на выданье, включая дочь хозяина! Соня, чувствуя, как горят щёки, всё же кивнула и положила руку ему на плечо. Они вышли на паркет. Музыка зазвучала. И они закружились. Роберт танцевал безупречно, он вел уверенно и в то же время нежно. Соня, благодаря урокам танцев в своём прошлом (и, как выяснилось, хорошей памяти тела Софи), парила рядом с ним, подобно экзотической бабочке, чудом залетевшей в эти края. Они не разговаривали. Они просто смотрели друг другу в глаза. И этот разговор был красноречивее любых слов. Все наблюдали за ними. Одни — с осуждением, другие — с любопытством, третьи — с завистью. Джорджиана, танцевавшая с каким-то незадачливым соседским сквайром, смотрела на них с таким неприкрыто-злобным выражением, что её кавалер смущённо отводил взгляд от ее пылающего ненавистью лица. Когда танец закончился, и Роберт под руку отвёл Соню к столику с лимонадом, к ним немедленно подошёл молодой человек. Это был лорд Фредерик Лэнсинг, старый знакомый Роберта по Лондону, известный остряк и повеса. — Ричмонд, чёрт возьми! Ты опять всех удивляешь! Представь же мне это синее чудо! — Мисс Софи Браун, лорд Фредерик Лэнсинг, — не слишком охотно провёл представление Роберт. — Очарован, — Фредерик поцеловал Соне руку с преувеличенным почтением. — И совершенно потрясён. Роберт, ты наконец нашёл женщину, которая может не только выдержать твой взгляд, но и, кажется, заставить тебя самому потупить взор! Как вам это удается? — Я просто стараюсь быть собой, милорд, — улыбнулась Соня, чувствуя, что этот человек неопасен, просто любопытен. — Быть собой — это самая сложная роль в нашем обществе, — заметил Фредерик. — Браво. Ричмонд, ты должен привезти её в Лондон. Она произведёт фурор. Или скандал. Часто это одно и то же. Разговор с Фредериком стал щитом. Его принятие (пусть и ироничное) дало другим смелость подойти. Вскоре вокруг них образовался небольшой кружок — в основном мужской. Роберта засыпали вопросами о Лондоне, политике, но он ловко переводил разговор на Соню, задавая ей вопросы, на которые она отвечала умно и часто не без юмора. Она говорила об искусстве, о новых книгах, даже о политике, но так тонко и ненавязчиво, что это не казалось неприличным. Она покоряла их. Не красотой (хотя в этом платье она была прекрасна), а умом и обаянием. Дамы, конечно, держались в стороне, перешёптываясь, но их мужья и братья явно были очарованы. В разгар вечера, когда Соня отдыхала у колонны, к ней подошла пожилая дама в великолепном парчовом платье. Это была леди Эмма Гренвиль, тётя сэра Уильяма. Она славилась своей эксцентричностью и независимостью суждений. — Мисс Браун, — сказала она без предисловий. — Вы прекрасно держитесь. Как скала. И вы явно не то, чем кажетесь. Соня встрепенулась. — Миледи? — Не бойтесь, я вам не враг. Мне надоели эти курицы, квохчущие о репутации. Я сама вышла замуж за итальянского певца, и это был лучший поступок в моей жизни. — Она усмехнулась и пристально посмотрела на Соню. — В вас есть порода, дитя. И не только умственная. Манера держаться, поворот головы… это врождённое. Вы как будто кем-то притворяетесь. И, судя по тому, как на вас смотрит граф Ричмонд, он не в курсе, кто вы на самом деле. Соня почувствовала укол страха. Эта женщина видела слишком много. — Я… не могу ничего сказать, миледи. — И не надо. Ваши секреты принадлежат вам. Но совет от старой женщины: не тяните с правдой. Чем дольше длится ложь, тем больнее падение. И граф заслуживает правды. В его глазах я вижу не мимолётное увлечение. Я вижу человека, который нашёл свою судьбу. Не обманите его. С этими словами пожилая дама кивнула и отошла, оставив Соню в смятении. Леди Эмма была права. Пора. После бала. Соня всё расскажет. Вечер близился к концу. Роберт пригласил её на последний вальс. Когда они закружились в медленном, нежном танце, он притянул её ближе, чем позволяли приличия, и прошептал ей на ухо: — Ты была королевой этого бала. Ты видела их лица? Все здесь в восторге от тебя. — Не все, — она улыбнулась, глядя на него снизу вверх. — Те, кто неглуп, — поправился он. — Софи… я так горжусь тобой. И так люблю тебя. Она прижалась щекой к его плечу, закрыв глаза, пытаясь запомнить этот миг: музыку, тепло его руки на талии, блеск люстр, смешанный запах духов, воска и цветов. Это был её бал. Её сказка. И она знала, что после полуночи сказке может прийти конец. Возвращались в молчании. В карете Джорджиана дремала в углу, маркиз размышлял о чём-то своём. Роберт держал руку Сони в своей, гладя её пальцы. А Соня смотрела в тёмное окно, на мелькающие огни фонарей, и собиралась с духом. В Уорвик-холле, попрощавшись со всеми, она задержала Роберта в холле. — Мне нужно поговорить с тобой. Сейчас. В библиотеке. Он увидел серьёзность в её глазах и просто кивнул. 12 Библиотека, ставшая свидетелем стольких поворотных моментов в их истории, снова приняла их в свою тихую, тёплую темноту. Огонь в камине догорал, отбрасывая трепещущие тени на высокие стены из стеллажей, заполненных книгами. Роберт зажёг свечи на столе и повернулся к Соне. — Что случилось? Ты выглядишь… испуганной. — Да, так и есть, — призналась она тихо, обняв себя за плечи. — Потому что то, что я скажу, может изменить всё. И ты имеешь право после этого отвернуться от меня. Он подошёл, взял её за руки. — Никогда. — Не обещай, пока не выслушаешь, — она высвободила руки и отошла к камину, чтобы не видеть его лица, когда начнёт рассказ. — Я не Софи Браун. По крайней мере, не та Софи Браун, которой должна быть. Она начала с самого начала. Не с момента своего пробуждения под дубом, - а с настоящего начала. С Москвы XXI века. С её жизни учёного-историка. Она рассказывала о других мирах, скрытых в телефоне, о машинах, летающих по небу, о знаниях, доступных каждому. Она говорила о демократии, о правах женщин, обо всём, что было дико и немыслимо для его времени. Она рассказала, как заснула над книгой о Регентстве - и проснулась здесь, в теле другой женщины, в момент, когда он, граф Ричмонд, поднимал её после обморока. Что её реакция, её знания, её пение, её взгляды — всё это оттуда, из будущего. Она говорила долго, спотыкаясь, стараясь находить самые простые слова для сложных понятий. Она боялась увидеть в его глазах недоверие, боязнь, отвращение. Но, когда она, наконец, рискнула взглянуть на него, - она увидела совсем не эти чувства. Он сидел в кресле, подперев голову рукой, и смотрел на неё с непостижимым выражением — глубокой сосредоточенностью учёного, разглядывающего редкий артефакт. — Продолжай, — тихо сказал он, когда она замолчала. — Ты… ты веришь мне? — прошептала она, не веря его реакции. — Верю ли я, что ты - из будущего? Я не знаю. Это звучит как бред сумасшедшего. Но… — он встал и начал медленно ходить по комнате. — Но это объясняет всё! Твои знания, которые не могут быть у простой гувернантки. Твой взгляд на мир. Твою уверенность. Твою… инаковость. Я всегда чувствовал, что ты пришла не отсюда. Из другого места. А оказалось - из другого времени. Он остановился перед ней. — А что случилось с настоящей Софи? С той, чьё тело ты носишь? — Я не знаю, — честно ответила она. — Я думаю, она ушла. Её воспоминания бледные, отрывочные. Она была несчастна, забита. Возможно, её душа просто устала ослабела и отступила, позволив мне войти. Я не просила этого. Я просто оказалась здесь. — И ты не знаешь, как вернуться? — Нет. И… — она сделала паузу, — я не уверена, что хочу. Моя прежняя жизнь… она была полна знаний, но пуста в другом. У меня не было того, что я чувствую здесь. С тобой. Он подошёл вплотную. Его красивое волевое лицо в свете свечей было серьёзным. — Ты сказала, я имею право отвернуться. Но у меня есть только один вопрос. Любовь, что ты чувствуешь ко мне… это ты? Или это что-то, что пришло с этим телом, с памятью той, другой Софи? Это был самый пронзительный и важный вопрос. Соня поняла, что от ее ответа зависит всё. — Это я, — сказала она твёрдо, глядя ему прямо в глаза. — Соня Ковальская. София из будущего. Эти чувства — мои. Мой разум, моя душа любят тебя. Это тело… оно просто дало мне возможность встретить тебя. Но выбор был моим. И я выбираю тебя. Он выдохнул, как будто сбросил огромную тяжесть. И вдруг рассмеялся. Тихим, счастливым, почти истерическим смехом. — Боже всемогущий! Я влюбился в путешественницу во времени! В женщину из будущего. — Он тут же снова стал серьёзен. — Значит, ты знаешь, что будет дальше? С Наполеоном? С Англией? С моей судьбой? — Знаю общую канву истории. Но не знаю деталей частных судеб. И я не хочу знать твою, — быстро сказала она. — Я не хочу жить, ожидая предопределённого финала. Я хочу писать нашу историю с чистого листа. Вместе с тобой. Он смотрел на неё, и в его глазах росло восхищение, смешанное с изумлением. — Ты… невероятна, Соня. Ты прошла через невозможное. То время, что ты описала... Там должно быть так интересно! Но ты хочешь остаться здесь? Из-за меня? — Из-за нас, — поправила она. Он протянул руку и коснулся её щеки, как будто проверяя, реальна ли она. — София Ковальская, — произнёс он, пробуя звучание её настоящего имени. — Моя невозможная, чудесная тайна. — Он наклонился и прижал лоб к её лбу. Прошептал: — Ты останешься со мной? Навсегда? В этом времени? — Навсегда, — прошептала в ответ и она. — Если ты примешь меня такой, какая я есть. — Я принимаю. Всю. С твоим будущим прошлым, с твоими знаниями, которые пугают и восхищают. Ты — моя. И ничто — ни время, ни пространство — не разлучит нас. Он поцеловал её. Это был поцелуй запечатывания клятвы, принятия, соединения двух людей из разных миров в одном, общем для них теперь настоящем. Затем он спросил: — Значит, в будущем женщины действительно могут быть такими, как ты? Учёными, свободными? — Да, — улыбнулась она сквозь слёзы. — И гораздо более. Но и в этом времени есть такие. Просто им сложнее. — Тогда мы начнём менять это время. С нас самих, — пообещал он. — Ты будешь моей женой не только в сердце, но и перед законом, перед Богом. И никто не посмеет тебя унизить. Они просидели в библиотеке почти до утра, и она рассказывала ему об удивительных вещах будущего, а он слушал, как заворожённый, задавая вопросы. Страх сменился ликованием. Его принятие стало для неё большим чудом, чем само попадание в прошлое. На рассвете, когда они наконец решили разойтись, чтобы хоть немного поспать, Роберт сказал: — Завтра я поговорю с дядей. Всё будет официально. А потом… потом мы поедем в Лондон. И начнём нашу жизнь. Соня кивнула, чувствуя, как на душе становится светло и спокойно. Тайна была раскрыта. И она не разрушила, а, наоборот, укрепила их любовь и доверие друг к другу. Но они не знали, что за дверью библиотеки, в тени коридора, стояла Джорджиана. Она не слышала всего разговора (дверь была толстой), но уловила обрывки: «не Софи Браун», «из будущего», «путешественница во времени». Этого было достаточно. Итак... Её гувернантка не просто авантюристка. Она — сумасшедшая. Или колдунья. И у Джорджианы теперь было оружие - куда более страшное, чем простые сплетни о морали. Она тихо прокралась обратно в свою комнату, и на её лице расцвела торжествующая улыбка. Теперь-то она точно сможет уничтожить эту мерзавку Софи! Нужно только найти доказательства. Или - создать их. 13 Утро после откровения в библиотеке встретило Уорвик-холл непривычным спокойствием. Для Сони и Роберта мир перевернулся и встал на место одновременно, обретя новую, прочную основу. Для остальных же обитателей дома это был просто очередной день, окутанный завесой странных полунамёков и недомолвок. За завтраком Роберт, с неприкрытой нежностью глядя на Соню, объявил: — Дядя, мне нужно поговорить с вами наедине после еды. В вашем кабинете. Маркиз Уорвик, оторвавшись от газеты, посмотрел на племянника поверх очков, затем перевёл взгляд на Соню, сидевшую с опущенными глазами, но с новым, тихим достоинством. — Касаемо мисс Браун? — спросил он просто. — Касаемо нашего будущего, — поправил Роберт. — Хм... Понимаю. Хорошо. Джорджиана, разламывавшая булочку с джемом с неестественным вниманием к сему действу, не сказала ни слова. Но её взгляд, скользнувший по Соне, был красноречив: «Твоему торжеству скоро придёт конец». Когда завтрак закончился, и Роберт и маркиз удалились, равно как и дочь последнего, Генри, отхлебнув кофе, вздохнул: — Ну что ж! Держу пари, старик Уорвик не станет чинить препятствий. Он всегда считал, что счастье важнее условностей. Если, конечно, Джорджиана не успела влить ему в уши своё змеиное масло. — Она пыталась? — спросила Соня тихо. — Всё утро вчера, после возвращения с бала, провела у него в кабинете. Но, кажется, без особого успеха. Дядя не любит, когда ему диктуют, с кем общаться его гостям. — Генри ободряюще ей улыбнулся. — Не волнуйтесь, мисс Софи. Роберт своё возьмёт. Он умеет быть убедительным, когда дело касается чего-то действительно для него важного А вы - самое важное. В этом я нисколько не сомневаюсь. ...В кабинете маркиза пахло табаком, старым деревом и пылью. Роберт стоял перед массивным столом, на котором лежали разбросанные бумаги по управлению имением. — Ну, Роберт, говори, — попросил маркиз, усаживаясь в кресло. — Твоя «дорогая друг семьи», судя по всему, стала для тебя несколько больше, гм, чем просто друг. — Я люблю её, дядя. И намерен жениться на ней. Маркиз не выглядел удивлённым. Он снял очки и принялся меланхолично протирать их платком. — А ты отдаёшь себе отчёт в последствиях? Скандал будет грандиозным. Твоя мать в Париже, я полагаю, сведёт с ума всех портных, заказывая траурные одежды. — Мать привыкла к моим… неординарным поступкам. Она оправится. А скандалы - они всегда рано или поздно утихают. На их место приходят новые. — А её происхождение? — спросил маркиз, надевая очки. Его взгляд стал пристальным. — Джорджиана нашептывает что-то о полной неизвестности, о приюте. Говорит, мисс Браун может быть кем угодно, даже беглой преступницей. Роберт почувствовал, как сжимаются кулаки. Он дал себе слово не раскрывать тайну Сони без её позволения, но и лгать дяде не хотел. — Её происхождение безупречно. Более того, оно выше, чем вы можете предположить. Но раскрыть детали сейчас не могу. Это её тайна, и она имеет на неё право. Поверьте мне на слово: мисс Браун — леди в самом полном смысле этого слова! По рождению - и, что важнее, по духу. Маркиз долго смотрел на него, а потом неожиданно улыбнулся — немного натянутой, но доброй улыбкой. — Я всегда считал тебя ветреным, Роберт. Приятно ошибиться. Ты выглядишь и говоришь как мужчина, нашедший своё призвание. И, должен признать, мисс Браун… она определённо неординарна. Её ум, её манеры… они выдают в ней нечто большее. — Он помолчал. — Однако... у меня есть условие. — Какое? — Я хочу услышать правду от неё самой. Не оправдания, не объяснения происхождения. Я хочу понять, любит ли она тебя. Или же ты для неё — просто возможность вырваться из положения гувернантки, возвыситься. Приведи её ко мне. Роберт кивнул. Это было справедливо. Час спустя Соня вошла в кабинет маркиза Уорвика. Она была в своём простом сером платье, но держалась с невозмутимым спокойствием. Роберт стоял у камина, его присутствие придавало ей силы. — Мисс Браун, садитесь, пожалуйста, — предложил маркиз. — Роберт изложил мне свои намерения. Теперь я хочу услышать ваши. — Мои намерения, милорд, — начала она чётко, — полностью совпадают с намерениями графа Ричмонда. Они чисты и открыты. Я отвечаю на его чувства взаимностью. — И что вы можете предложить моему племяннику? — спросил маркиз, не сводя с неё глаз. — У вас нет состояния, положения в обществе. Один только скандал от этого брака может повредить его репутации и карьере. — Я могу предложить ему одно: себя, — сказала Соня просто. — Свой ум, свою преданность, свою любовь. Я не могу предложить связи или деньги, но я могу стать ему партнёром, а не обузой. Я буду защищать его интересы так же яростно, как и свои. Что касается репутации… — она позволила себе лёгкую улыбку, — я думаю, граф Ричмонд достаточно умён и обладает нужными силами, чтобы создать свою собственную репутацию, не оглядываясь на сплетни. Маркиз скрыл улыбку, покашливая в кулак. — Вы говорите очень уверенно для… гувернантки. — Я всегда стараюсь быть честной, милорд. С собой и с другими. И я честно говорю, что люблю вашего племянника. И что готова принять все последствия этого выбора. — А если последствия включают в себя одиночество, отвержение света, остракизм? Насмешки, сплетни? — Тогда у нас будет больше времени друг для друга, — парировала она. — А это куда важнее и больше, чем имеет большинство браков, заключённых по расчёту в вашем высшем свете. Маркиз откинулся в кресле, сложив пальцы домиком. — Роберт говорил, что ваше происхождение… загадочно. Что вы — леди. Вы подтверждаете это? Соня обменялась быстрым взглядом с Робертом. Он едва заметно кивнул. — Да, милорд, подтверждаю. Моё настоящее имя и положение я готова раскрыть, когда наступит подходящий момент. И это не изменит моих чувств. Я полюбила Роберта как Софи Браун. И буду любить его, как бы я ни называлась. Старый Уорвик смотрел на неё долго, а потом поднялся из-за стола. — Достаточно. Я не буду вам мешать. Более того, вы получите моё благословение. Вы, мисс Браун, пожалуй, единственная женщина, которую я встречал, способная не только выдержать общество моего племянника, но и укротить его. Ему это нужно. — Он протянул ей руку, и Соня, немного ошеломлённая, пожала её. — Добро пожаловать в семью, моя дорогая. Официально, конечно, после свадьбы. Роберт, сияющий, подошёл и обнял её за плечи. — Спасибо, дядя. — Не благодари. Просто будь счастлив. И постарайся, чтобы скандал был хоть немного управляемым. Теперь, если позволите, мне нужно написать несколько писем. В том числе — твоей матери. Лучше, чтобы она узнала это от меня, а не из колонок светской хроники. Выйдя из кабинета, Роберт не смог сдержаться и, оглянувшись, чтобы убедиться, что в коридоре никого нет, крепко поцеловал Соню. — Ты была великолепна! Вела себя абсолютно по-королевски! — Я просто говорила правду, — улыбнулась она, чувствуя, как с плеч спадает гигантский груз. — Твой дядя действительно хороший человек. — Когда захочет. Не рассказывай это Генри, он будет ревновать, что старик любит меня больше. Их радость, однако, была недолгой. Когда они проходили мимо гостиной, их нагнала горничная, миссис Клегг, с перепуганным лицом. — Мисс Браун, милорд… леди Джорджиана… Она в своей комнате, и… она требует вас немедленно. Сказала, что иначе она… она расскажет всё маркизу. Роберт нахмурился. — Что значит «всё»? Я только что говорил с дядей. — Не знаю, милорд. Но она в страшном расстройстве. И у неё… у неё в руках был какой-то маленький портрет. Сердце Сони сжалось. Портрет!.. Единственная вещь, которую она привезла с собой, единственная ниточка, связывающая её с прошлым настоящей Софи. Миниатюра в замшевом футляре, которую она прятала на дне своего сундука под сменой белья. Как Джорджиана её нашла? Они почти бегом поднялись наверх. Дверь в комнату Джорджианы была распахнута. Девушка стояла у окна, держа в руках тот самый маленький овальный портрет в золотой оправе. — Ну что, кузен? — голос Джорджианы дрожал от торжества. — Хочешь объяснить, почему у твоей возлюбленной, или моей гувернантки, что одно и то же, хранится портрет леди Софии Уэйкфилд - единственной дочери герцога Мальборо, которая исчезла три года назад, прямо накануне своей свадьбы с графом Лоуфордом? 14 Воздух в комнате стал густым, как сироп. Роберт подошёл ближе, пытаясь разглядеть портрет. — Что за чушь ты несёшь, Джорджиана? Дай сюда. — О нет! — она прижала портрет к груди. — Это доказательство! Я нашла его, когда искала свою потерянную брошь. Я подумала, может, мисс Браун… взяла её. И заглянула в её сундук. И нашла это! Соня стояла, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Вот он — момент, которого она боялась. Её тайна, её вторая тайна, раскрыта самым ужасным образом — через воровство и шпионаж. — Вы… вы обыскали мои вещи? — прошептала она. — Я искала своё! А нашла нечто гораздо более интересное! — Джорджиана повернулась к Роберту. — Она — не гувернантка! Она — сбежавшая наследница герцога Мальборо! Её искала половина Англии! И она скрывалась здесь, под ложным именем! Она — обманщица! Мошенница! Роберт взял Соню за руку. Его пальцы были твёрдыми и уверенными. — Тихо, Джорджиана. И закрой дверь. Ты хочешь, чтобы весь дом узнал об этом, прежде чем мы разберёмся? Неохотно, но Джорджиана отступила и захлопнула дверь. Роберт подошёл к ней и вырвал портрет из её рук прежде, чем она успела опомниться. Он внимательно рассмотрел миниатюру. Сходство портретной женщины с Соней было поразительным. Та же форма лица, те же глаза, тот же разрез губ. Но на портрете была изображена девушка лет восемнадцати, и выражение ее лица и взор были надменными, холодными, и совсем не похожими на тёплый, умный взгляд его Софи. — Откуда у тебя это? — тихо спросил он, поворачиваясь к Соне. Она закрыла глаза. Больше скрывать было нельзя. По крайней мере, эту часть правды. — Это я, — сказала она просто. — Вернее, это была я. Три года назад. Я — София Уэйкфилд. Джорджиана торжествующе хлопнула в ладоши . Роберт не сводил с Сони глаз. — Почему? Почему ты сбежала? — Потому что меня хотели выдать замуж за человека, которого я презирала. За старого, жестокого графа Лоуфорда. Это была сделка между ним и моим отцом. Я была разменной монетой. — Голос её стал твёрже, в нём зазвучали отголоски той ярости, которая когда-то заставила юную герцогиню бежать. — Я предпочла свободу, пусть и в образе служанки, чем роскошную тюрьму в качестве жены Лоуфорда. — Но твой отец… герцог… — начал Роберт. — Мой отец умер два года назад, — перебила она. — Я узнала об этом из газет. Он так и не простил меня. Искал, - но, я думаю, больше для видимости. А потом… а потом я уже стала мисс Софи Браун. И мне было страшно возвращаться. Страшно, что меня заставят заплатить за побег. Отдадут Лоуфорду или упекут в монастырь. Джорджиана слушала, разинув рот. История была слишком романтичной и трагической, чтобы быть выдумкой. — И ты… ты всё это время притворялась? — спросила она, и в её голосе впервые прозвучало не злорадство, а изумление. — Я не притворялась. Я стала той, кем хотела быть. Я работала, училась, жила. И да, я скрывала своё имя. Я боялась. — Соня посмотрела на Роберта. — Теперь ты знаешь всю правду. Ну, почти всю. Я дочь герцога. Беглая невеста. И теперь… я в твоих руках. Роберт перевёл дух. Части головоломки складывались. Её манеры, её образование, её беглый французский — всё это было не потому, что Софи «попаданка», а потому, что она получила воспитание, достойное герцогини. Её знания истории — тоже оттуда. Но её невероятная эрудиция, её взгляды… это было уже от Сони Ковальской. Одна тайна наслоилась на другую, создавая невероятно сложную, но совершенную картину. — Что будем делать? — прошептала Джорджиана, внезапно осознав масштаб открытия. — Если узнают… — Никто не должен узнать, — резко сказал Роберт. — Пока мы не решим, как поступить. Джорджиана, ты дашь слово, что сохранишь всё в тайне. — Но… — Или я напишу Лоуфорду сам и расскажу, где находится его невеста, — холодно продолжил он. — Думаешь, он будет к ней милостив после трёх лет позора? Или к тебе, за сокрытие беглянки? Джорджиана побледнела. Граф Лоуфорд был известен своей мстительностью. — Я… я никому не скажу. — Хорошо. А теперь оставь нас. Когда дверь за ней закрылась, Роберт подошёл к Соне и обнял её. Она дрожала. — Всё в порядке, — прошептал он ей в волосы. — Всё в порядке. Ты в безопасности. — Теперь ты понимаешь? — она выдохнула, прижимаясь к нему. — Понимаешь, почему я не могла сказать? Это опасно. Для тебя, для всех. — Опасно только, если мы позволим этому быть опасным. Ты — совершеннолетняя. Твой отец мёртв. Лоуфорд не имеет на тебя никаких прав, особенно если ты замужем за другим. — Он отстранился, держа её за плечи. — Мы ускоряем наши планы. Мы едем в Лондон. Немедленно. Там я получу специальную лицензию, и мы обвенчаемся. Быстро и тихо. А потом представим тебя свету как мою жену, леди Софию Ричмонд. И пусть попробуют что-то сказать. — А если Лоуфорд… — Если Лоуфорд появится, я с ним разберусь, — в его голосе зазвучали стальные нотки. — Ты больше не одна, Софи. У тебя есть я. И вся моя семья, включая дядю, как только мы ему всё расскажем. Ты думаешь, появление Лоуфорда впечатлит старого солдата Уорвика? Он презирает этого человека ещё больше, чем ты. Её страх начал понемногу отступать перед его абсолютной уверенностью. — Ты не боишься скандала? Женитьбы на «беглой невесте»? — Я боюсь только одного — потерять тебя, — сказал он просто. — Всё остальное — сущие пустяки. Собирай вещи. Мы выезжаем после обеда. Решение было принято молниеносно. Маркиз, узнав всю историю, лишь тяжело вздохнул. — Дочь герцога Мальборо, говорите? Ну что ж, это объясняет многое... И, должен сказать, делает историю ещё более пикантной. Лоуфорд — негодяй. Рад, что ты от него сбежала, моя дорогая. — Затем он посмотрел на Роберта. — Действуй. Я дам тебе письма к своему адвокату и к архиепископу. Они помогут ускорить дело. И, Джорджиана… — он повернулся к дочери, — одно слово об этом кому-либо до того, как всё будет улажено, - и ты просидишь в этой деревне до своего тридцатилетия. Понятно? Джорджиана, потрясённая размахом событий, могла лишь кивнуть. Её мечта уничтожить Софи обернулась тем, что вознесла вчерашнюю гувернантку на недосягаемую высоту. Девушка чувствовала себя побеждённой. Генри же, узнав новость, рассмеялся до слёз. — Вот это поворот! Значит, я проиграл пари женщине, которая на самом деле герцогиня? Это делает моё поражение почти почётным! Роберт, ты женишься на состоянии и титуле, сам того не зная! — Её состояние меня не интересует, — огрызнулся Роберт, но улыбка пробивалась сквозь суровость. — Хотя, должен признать, это облегчит некоторые формальности. Сборы были недолгими. К двум часам дня карета с гербом Уорвиков была готова. Соня, прощаясь с маркизом, чувствовала ком в горле. — Спасибо вам, милорд. За всё. — Береги его, дитя, — сказал старик, целуя её в лоб. — Он нуждается в тебе больше, чем ты в нём. Пишите. И привезите мне внука. Хоть одного, а лучше двух. Я буду ждать. Когда карета тронулась, унося их в Лондон, в новую жизнь, Соня смотрела в окно на удаляющийся Уорвик-холл. Столько всего случилось здесь!.. Столько боли, страха, открытий... и любви. Роберт взял её руку. — Нервничаешь? — Немного. Нас же ждет Лондон. 19-го века. И твой мир. — Наш мир, — поправил он. — И мы завоюем его вместе. Как завоевали друг друга. Он был прав. Впереди были формальности, возможные скандалы, объяснения с матерью Роберта, необходимость предстать перед высшим светом. Но они были вместе. И это было главным. Однако ни они, ни поспешивший вернуться в дом маркиз не заметили, как из-за угла конюшни за удаляющейся каретой и влюбленными в ней наблюдала молодая служанка - та самая, которую Джорджиана подкупила для обыска комнаты Сони. А потом девушка побежала к почтовой станции в деревне. У неё было письмо, которое нужно было срочно отправить в Лондон, на имя графа Лоуфорда. Письмо, написанное рукой леди Джорджианы Уорвик. Письмо с извинениями за долгое молчание и с потрясающей новостью: беглянка София Уэйкфилд найдена. И едет прямиком в Лондон - в обществе графа Роберта Ричмонда. Игра, которую считала проигранной Джорджиана, только что получила нового, опасного игрока. И призом в ней была уже не просто победа над гувернанткой, а возможность раздавить своего высокомерного кузена и его возлюбленную вместе. Месть стала слаще. 15 Лондон встретил их серым небом, запахом угольного дыма и оглушительной суетой. После тишины поместья грохот экипажей по брусчатке, крики разносчиков и густая толпа на тротуарах показались Соне одновременно пугающими и захватывающими. Она смотрела в окно кареты, впитывая мельчайшие детали: дам в огромных шляпках, джентльменов в безупречных фраках, уличных мальчишек, продающих газеты, витрины магазинов с невиданными товарами. Особняк Ричмондов на Гросвенор-сквер был воплощением сдержанной элегантности. Высокий, из светлого камня, с чёрной кованой решёткой и безупречно одетым дворецким у дверей. — Добро пожаловать домой, — сказал Роберт, помогая ей выйти. Его тон был спокоен, но она чувствовала его напряжение. Он ввёл её в холл с черно-белым мраморным полом и лестницей, уходившей вверх широким плавным изгибом. — Бейнс, это мисс Софи Браун, — представил он дворецкому Соню. — Моя гостья. И вскоре — хозяйка. (Вышколенный Бейнс и глазом не моргнул, только низко поклонился). Распорядитесь, чтобы для неё подготовили голубую гостевую спальню. И передайте миссис Хопкинс, что мисс Браун будет распоряжаться хозяйством, пока находится здесь. — Слушаюсь, милорд. Добро пожаловать, мисс Браун. Ни один мускул не дрогнул на его лице, но Соня знала: слуги очень скоро начнут шептаться. Незамужняя женщина, представленная как будущая хозяйка. Слухи поползут ещё до того, как успеют разобрать вещи ее и Роберта. Первые дни прошли в бешеной активности. Граф немедленно отправился к адвокатам и к архиепископу Кентерберийскому за специальной лицензией, позволявшей обойти долгий период оглашения. Его имя и протекция маркиза Уорвика сделали своё дело, но даже ему пришлось приложить немало усилий. Тем временем Соня пыталась освоиться в огромном, чопорном доме. Горничная, приставленная к ней, девушка по имени Элли, смотрела на неё с нескрываемым любопытством. Миссис Хопкинс, экономка, была вежлива, но изрядно холодна. Очевидно, они уже слышали какую-то версию событий. На третий день, когда Роберт уехал на встречу со своим управляющим, Соня решила заняться тем, что умела лучше всего, — навести порядок. Она попросила Элли показать ей хозяйственные книги. И обнаружила просчеты, которые заставили её историка-экономиста внутри встрепенуться. Учёт был запущен, поставщики завышали цены, а некоторые траты казались откровенно сомнительными. Она вызвала к себе в маленькую гостиную миссис Хопкинс. — Миссис Хопкинс, вот здесь, в записях за прошлый месяц, сумма на воск для полов превышает обычную в три раза. И здесь — счёт от мясника, где вес говядины явно не соответствует количеству персон в доме, учитывая, что лорд Ричмонд был в отъезде. Можете объяснить? Экономка, женщина лет пятидесяти с жёстким подбородком, побледнела, затем покраснела. — Мисс Браун, с позволения сказать, эти книги всегда велись под моим надзором, и его светлость никогда не жаловался. — Его светлость, возможно, был слишком занят, чтобы вникать в детали. Но теперь здесь буду хозяйкой я. И я намерена знать, куда уходят деньги. — Соня говорила мягко, но в её тоне звучала неоспоримая твёрдость. — Я хочу, чтобы к завтрашнему утру вы подготовили мне отчёт о реальных нуждах дома за последние три месяца и список всех поставщиков с их текущими ценами. Если будут нестыковки, мы найдём новых. Миссис Хопкинс смотрела на неё с смесью страха и ненависти. Но кивнула. — Как прикажете, мисс. Когда она вышла, Элли, которая присутствовала при разговоре, прошептала: — О, мисс Браун, вы её поставили на место! Она лет десять тут всем заправляет как хозяйка! — Дом должен управляться эффективно, а не так, как удобно одному человеку, — сказала Соня. Но внутри она трепетала. Она только что вступила в первую битву за своё место в этом доме. И победила. Вечером, за ужином, она рассказала об этом Роберту. Он слушал, не скрывая улыбку. — Браво! Я знал, что ты не будешь сидеть сложа руки. Миссис Хопкинс давно считала этот дом своей вотчиной. Не удивлюсь, если завтра она принесёт прошение об отставке. — А если принесёт? — Тогда мы найдём новую экономку. Такую же умную и бесстрашную, как ты. И честную, конечно. — Он налил ей вина. — Кстати, о бесстрашии. Завтра мы едем на званый обед к леди Джерси. Соня чуть не поперхнулась. — К «королеве Альмака»? Роберт, она терпеть не может тех, кто нарушает условности! Она растерзает меня! — Именно поэтому мы и едем. Если ты выдержишь её испытующий взгляд и сарказм, ты выдержишь что угодно. Кроме того, — он улыбнулся, — я уже предупредил её, что везу самую интеллектуально одаренную и остроумную женщину Англии. И если она будет невежлива, я перестану бывать на её вечерах. А я — один из её любимых гостей. Леди Джерси, хозяйка самого модного салона в Лондоне, действительно была грозой света. Её благосклонность делала репутацию, её неприязнь — ломала. На следующий вечер, одеваясь к визиту, Соня выбрала самое простое, но безупречно скроенное платье из серебристо-серого шёлка. Никаких лишних украшений. Только уверенность и собственное достоинство. Салон леди Джерси оказался переполненным. Всё, что было видного в политике, литературе и высшем обществе, собралось здесь. Когда Роберт вошёл с Соней под руку, разговоры на мгновение стихли. Все взгляды устремились на них. Леди Джерси, женщина с острыми чертами лица и пронзительными глазами, восседала на небольшом диванчике, как королева на троне. — Ричмонд! Наконец-то! А это и есть ваша загадочная protegee? — её голос был звонким и насмешливым. — Леди Джерси, разрешите представить мисс Софи Браун. Софи, леди Джерси. Соня сделала безупречный реверанс. — Миледи. Для меня большая честь знакомство с вами. — Честь… да, — протянула леди Джерси, изучая её с ног до головы. — Говорят, вы настолько учёны, что можете заткнуть за пояс любого оксфордского профессора. Это правда? — Я бы не стала так утверждать, миледи. Знания — не соревнование. Это скорее… путешествие. — О, путешествие! — воскликнула леди Джерси. — А в каких путешествиях побывали вы, мисс Браун? Кроме, разумеется, путешествия из детской в бальную залу? Салон затаил дыхание. Это была первая стрела. Соня улыбнулась. — Мои путешествия, миледи, пока что были в основном путешествиями по страницам книг. Но, как сказал Сенека, «для того, кто не знает, в какую гавань он плывёт, ни один ветер не будет попутным». Я надеюсь, моё настоящее путешествие только начинается. Леди Джерси прищурилась. Ответ был хорош. Умён и не агрессивен. — Сенека! Любопытно. А что вы думаете о новом романе мисс Остин? Говорят, она вывела в нём пару наших общих знакомых. — Если это так, то она сделала это с такой тонкой иронией и таким милосердием, что сами герои, я думаю, не сразу узнают себя, — парировала Соня. — Её гений в том, что она показывает нам наши собственные слабости, заставляя смеяться, а не краснеть. — Вы знакомы с её работами? — удивилась леди Джерси. Книги Остин не считались серьёзной литературой в её кругу. — Конечно. «Разум и чувства» — это почти учебник по человеческой психологии. И, между нами, миледи, мистер Дарси — это идеал, который заставляет мечтать даже самых прагматичных из нас. В салоне раздался сдержанный смешок. Леди Джерси неожиданно улыбнулась. Настоящей, не насмешливой улыбкой. — Ричмонд, вы были правы. Она остроумна. Мисс Браун, садитесь рядом. Расскажите мне, что вы на самом деле думаете о политике принца-регента. И не пытайтесь быть дипломатичной. Я ненавижу дипломатию за ужином. Следующий час Соня провела в центре внимания, отвечая на каверзные вопросы, поддерживая умные споры и даже поспорив с одним известным политиком о перспективах отмены хлебных законов. Она держалась с таким естественным достоинством и демонстрировала такие глубокие познания, что к концу вечера даже самые скептически настроенные гости смотрели на неё с уважением. Возвращаясь домой в карете, Роберт был в восторге. — Ты покорила её! Ты покорила всех! Леди Джерси прошептала мне на прощание: «Женись на ней поскорее, Ричмонд, а то её у тебя перехватят». Это высшая похвала! — Она просто любит всё необычное, — скромничала Соня, но её сердце пело. Она прошла первое испытание. — Нет, она любит ум и характер. А у тебя этого в избытке. — Он обнял её. — Завтра мы получаем лицензию. Послезавтра можем обвенчаться. Но их ждал сюрприз дома. Бейнс встретил их с каменным лицом. — Милорд, в библиотеке вас ждёт… посетитель. Граф Лоуфорд. Мир замер. Соня почувствовала, как её кровь стынет. Роберт мгновенно стал серьёзным, его лицо стало маской холодной ярости. — Как он осмелился? Я не принимаю его. — Он сказал, что будет ждать столько, сколько потребуется. И что дело касается… леди Софии Уэйкфилд. Слово было произнесено. Тайна вырвалась на свободу. Роберт посмотрел на Соню. — Хочешь, я вышвырну его? — Нет, — сказала она, выпрямив спину. Голос её звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Я встречусь с ним. Но только с тобой. Нам пора положить этому конец. 16 Граф Лоуфорд оказался именно таким, каким его описывали: человек лет пятидесяти, высоким, сухопарым, с лицом, напоминающим хищную птицу. Его глаза, маленькие и острые, мгновенно впились в Соню, когда она вошла в библиотеку вместе с Робертом. — София, — произнёс он, и его голос, скрипучий и неприятный, заставил её вздрогнуть. — Наконец-то. Три года. Три долгих года. — Я не София для вас, граф, — холодно ответила она, останавливаясь у камина. Роберт встал рядом, положив руку на её плечо в явном, защищающем жесте. — Для вас я — мисс Браун. Или леди Ричмонд, очень скоро я стану ею. Лоуфорд пренебрёг этим спокойным и твердым заявлением. — Твой отец… — Мой отец мёртв. И с ним умерли все его обещания, данные вам. — Обещания, скреплённые контрактом! — выкрикнул Лоуфорд, доставая из внутреннего кармана сложенный лист бумаги. — Подписанным тобой и им! Ты — моя невеста. И твой побег ничего не изменил. Роберт сделал шаг вперёд. — Контракт, требующий принуждения к браку, недействителен в глазах церкви и закона, Лоуфорд. И если вы думаете, что можете явиться сюда и что-то требовать, вы глубоко ошибаетесь. Мисс Браун не имеет к вам никакого отношения. — Она имеет! — Лоуфорд ударил кулаком по столу. — Она — моя собственность! Украденная! А вы, Ричмонд, укрываете воровку! Я могу разоблачить вас! Расскажу всему свету, что вы живете с моей невестой под одной крышей! Ваша репутация… — Моя репутация переживёт ваши жалкие потуги, — перебил его Роберт. Его голос был тихим, но таким опасным, что даже Соня почувствовала озноб. — А ваша репутация, Лоуфорд, такова, что одно моё слово - и вас перестанут принимать даже в самых жалких клубах для игроков в карты. Я знаю о ваших долгах. О ваших тёмных делах в колониях. Хотите, чтобы это стало достоянием общества? Или, может, вы предпочтёте уйти тихо? Лоуфорд побледнел. Видимо, он не ожидал, что Роберт так хорошо осведомлён. — Вы не имеете права… — Я имею право защищать свою будущую жену от любого, кто посмеет ей угрожать. Включая вас. — Роберт подошёл ближе, и его физическое превосходство стало очевидным. — Вот что я вам предложу. Вы отказываетесь от любых претензий на леди Софию Уэйкфилд. Пишете официальный отказ от контракта. В обмен я… улаживаю ваши долги перед определёнными людьми. Выплачу сумму, которую вы должны Джонатану Кроули, например. Лоуфорд задрожал. Имя Кроули, известного ростовщика и негласного короля лондонского дна, очевидно, означало для него нечто очень страшное. — Вы… вы знаете Кроули? — У меня с ним взаимопонимание, — холодно сказал Роберт. — Итак? Что вы выбираете? Бесчестье, разорение и, возможно, что-то более осязаемое от мистера Кроули? Или — тихий уход отсюда с оплаченными мною долгами? Борьба на лице Лоуфорда была мучительной. Жадность, злоба, тщеславие — всё боролось со страхом. — И она… она отказывается от приданого? — выдохнул он наконец. Соня заговорила прежде, чем Роберт успел ответить: — Моё приданое остаётся при мне. Но я готова выплатить вам… компенсацию за моральный ущерб. Единовременно. Двадцать тысяч фунтов. Это была огромная сумма. Лоуфорд аж присвистнул. Роберт взглянул на неё с удивлением, но кивнул. — Двадцать тысяч, — сказал Лоуфорд, и в его прищуренных глазках загорелся алчный огонёк. — И долги Кроули. — Долги Кроули — это моя часть сделки, — подтвердил Роберт. — А остальное — от леди Софии. Но только после официального, нотариально заверенного отказа. И вашего письменного обязательства никогда не приближаться к ней и не упоминать её имени. Лоуфорд тяжко вздохнул, как бы сожалея об упущенной добыче, но расчёт взял верх. — Хорошо. Я согласен. — Браво, — без тени радости произнёс Роберт. — Мой адвокат будет у вас завтра утром с документами. А теперь — прощайте. Бейнс, проводите графа. Когда дверь закрылась за Лоуфордом, Соня опустилась в кресло, чувствуя, как её покидают силы. — Двадцать тысяч… я не знаю, есть ли у меня такие деньги. Я сказала это, чтобы… — У тебя есть, и много больше, — перебил её Роберт, садясь на подлокотник её кресла. — Как у дочери герцога Мальборо. Твоё состояние под опекой до твоего замужества или совершеннолетия. Как только мы обвенчаемся, ты получишь доступ к нему. И поверь: двадцать тысяч — это капля в море. И я бы, кстати, заплатил вдесятеро больше этому подлецу, чтобы избавить тебя от него. — А Кроули? Ты и правда имеешь с ним дело? — спросила она с тревогой. Роберт усмехнулся. — У меня есть с ним… взаимовыгодное сотрудничество. Он снабжает меня информацией. Я иногда закрываю глаза на некоторые его операции в порту. Лондон — сложный город, любовь моя. Иногда приходится пачкать руки, чтобы сохранить чистоту в собственном доме. Она смотрела на него, понимая, что этот человек, аристократ до кончиков пальцев, гораздо сложнее и сильнее, чем она могла предположить. Он мог быть нежен и романтичен с ней, но с врагами превращался в холодного, расчётливого стратега. — Спасибо, — прошептала она. — Не благодари. Это моя обязанность. И моё удовольствие. — Он наклонился и поцеловал её в макушку. — Теперь ничто не стоит между нами и алтарём. На следующее утро адвокат Роберта, мистер Тернбулл, человек с умными глазами и невозмутимым видом, отправился к Лоуфорду. К полудню всё было улажено. Отказ, обязательство, расписка. Лоуфорд, получив аванс, уже паковал вещи, чтобы уехать в своё поместье в Шотландии, подальше от столичных соблазнов. Казалось, все преграды рухнули. Лицензия была получена. Церковь Святого Георгия на Ганновер-сквер была выбрана для венчания на послезавтрашний день. Свидетелями должны были стать Генри (спешно вызванный из Уорвик-холла) и… к всеобщему удивлению, леди Джерси, которая, узнав всю историю, заявила, что никогда в жизни не пропустит такой «вкуснейшей драмы со счастливым концом». Но вечером накануне свадьбы, когда Соня проверяла последние детали своего простого, но элегантного платья цвета слоновой кости, Элли вбежала в комнату с раскрасневшимся лицом. — Мисс! Мисс, вы не поверите! Внизу… её светлость! Мать графа! Она только что приехала из Парижа! Соня замерла. Леди Арабелла Ричмонд. Та самая, которая, по словам маркиза Уорвика, сказанным не так давно, должна была заказывать траурные платья. Она явилась. Без предупреждения. В канун свадьбы сына. Роберт, услышав шум, вышел из своего кабинета. Его лицо стало непроницаемым, когда он понял, в чем дело. — Где миледи? — В серебряной гостиной, милорд. И… она хочет видеть вас и мисс Браун. Немедленно. Роберт вздохнул и протянул руку Соне. — Ну что ж, дорогая. Познакомимся с драконом лицом к лицу. Не бойся. Она кусается, но у неё нет зубов. Только очень громкий голос. Соня взяла его руку. Последнее испытание перед счастьем. И одно из самых страшных. Но она была готова к этой битве. Ведь Роберт, ее будущий супруг, рядом! 17 Леди Арабелла Ричмонд была женщиной, которую само время, казалось, боялось тронуть. Ей можно было дать сорок, хотя Соня знала, что ей под пятьдесят. Безупречная стройная фигура в траурном (как же иначе) платье из чёрного шёлка, осанка, которой могли бы поучиться гвардейцы у Букингэмского дворца, и лицо холодной, классической красоты, на котором застыло выражение величайшего презрения. — Наконец-то, Роберт, — её голос был низким и мелодичным. — Я примчалась, как только получила письмо от бедного Уорвика. Он, кажется, потерял рассудок от старости. Но теперь, увы, я вижу, что потерял рассудок ты. — Матушка, — Роберт поклонился с безупречной учтивостью. — Как неожиданно. Ты не предупредила о своём визите. — Чтобы не застать тебя врасплох? Нет, дорогой. Я предпочитаю смотреть в глаза безумию при ярком свете дня. Или, в данном случае, при свете канделябров. — Её по-змеиному ледяной взгляд упал на Соню. — И это та… особа? — Да, матушка. Но не "особа", как ты изволила выразиться. Это мисс Софи Браун. Моя невеста. Софи, моя мать, леди Арабелла Ричмонд. Соня сделала изящный глубокий реверанс. — Миледи, рада познакомиться с вами. — «Миледи», — передразнила её леди Арабелла. — Какая прелесть. Встаньте, дайте на вас посмотреть. Она обошла Соню кругом, разглядывая пристально и без стеснения, как покупатель осматривает лошадь. — Итак... Плечи узкие. Бёдра, видимо, тоже. Детей вам будет тяжко рожать, милочка. Лицо… ничего особенного. И этот цвет волос… Рыжина. Твой дед тоже был рыжим, Роберт. А это дурной знак. — Матушка, — голос Роберта стал опасно тихим. — Молчи. Я не закончила. — Она остановилась перед Соней. — Кто ваши родители, позвольте осведомиться? — Мои родители умерли, миледи. — Их фамилия? — Браун. — Браун! — леди Арабелла рассмеялась — сухим, безрадостным звуком. — Какая оригинальность! И какое состояние за этой знаменитой фамилией? — Состояние Софи меня не интересует, матушка, — вступил Роберт. — О, как интересно! Зачем бы тебе, знатному и богатому графу, жениться на бесприданнице из приюта? Разве что ты окончательно спятил. Или же… — её взгляд стал прищуренным, — или она забеременела. Это так? Вы надеетесь на скорую свадьбу, детка, чтобы скрыть ваш позор? Соня почувствовала, как по щекам разливается краска гнева. Она гордо вздернула голову. — Нет, миледи. Я не беременна. И я выхожу замуж за вашего сына по одной единственной причине — потому что люблю его. И он меня. — Любите! — фыркнула леди Арабелла. — О, какая трогательная сказка для служанок. Роберт, - обернулась она к сыну, - одумайся. Расторгни эту… эту нелепую недостойную нашего рода помолвку. Я уже договорилась с леди Мериван о её дочери, Амелии. У неё состояние в пятьдесят тысяч. И родословная до Вильгельма Завоевателя. — Поздравляю леди Мериван, — холодно сказал Роберт. — Амелию я помню. У неё ум колибри, а характер — мокрой курицы. Нет, матушка. Мой выбор сделан. Завтра мы венчаемся. Леди Арабелла побледнела от ярости. — Если ты сделаешь это, я отрекусь от тебя! Ни пенни из моих денег. Никакой поддержки. И подумай о том, что скажет свет! Ты станешь изгоем. — У меня есть собственные деньги, матушка. И собственная репутация. А что касается поддержки… ты её никогда и не оказывала. Только критика и контроль были твоими инструментами относительно меня и Генри. — Он подошёл к Соне и снова взял её за руку. — Софи — моя семья теперь. И, если ты захочешь быть частью этой семьи, ты будешь доброжелательна к ней. Если нет… дверь там. Они стояли, держась за руки, напротив леди Арабеллы. Атмосфера накалилась до предела. И тогда Соня неожиданно заговорила. Не защищаясь, а нападая. — Леди Арабелла, вы боитесь. И я вас понимаю. Вы боитесь потерять вашего старшего сына. Боитесь, что я отниму его у вас. Но я не хочу его отнимать. Я лишь хочу, чтобы он был счастлив. И, если его счастье требует вашего присутствия в его жизни, то я готова протянуть руку. Не как соперница, а как союзница. Роберт — удивительный человек. И он заслуживает любви, а не сделки. Леди Арабелла смотрела на неё, и её ледяная маска вдруг дала трещину. В её глазах мелькнуло что-то — изумление, может быть, даже уважение. — Вы... очень смелы, мисс Браун. Или очень глупы. — Мне уже говорили это. Обычно те, кто сами боятся быть смелыми, — парировала Соня. Наступила долгая тишина. Леди Арабелла отвернулась, подошла к камину и принялась поправлять складки своего платья — жест, выдававший сильное волнение. — Венчание завтра, говоришь? — наконец произнесла она, не оборачиваясь. — Да, — сказал Роберт. — В какой церкви? — Святого Георгия. — У архидьякона Кемпбелла? — Да. Леди Арабелла кивнула. — Хорошо. Я буду там. Не смейте ждать от меня благословения. Но… я буду там. — Она повернулась, и её лицо снова стало непроницаемым. — А теперь я устала с дороги. Бейнс, проводите меня в мои комнаты. Роберт… мисс Браун. До завтра. Когда дверь за нею закрылась, Соня выдохнула. — Боже, это было… — Ужасно? — закончил за неё Роберт, обнимая её. — Да. Но ты была бесценна. Ты предложила ей союз. Никто никогда с ней так не разговаривал. Никто. — Думаешь, она примирится с нашим браком? — Нет. Но она примет его. Для неё это максимум. А для нас… — он поцеловал её, — для нас начинается новая жизнь. Завтра. ...Утро свадебного дня было ясным и солнечным, словно сама природа благословляла их союз. Соня, одеваясь с помощью Элли и неожиданно присоединившейся к ним леди Джерси (та заявила, что «не может позволить невесте выглядеть как мышь на таком историческом событии»), чувствовала странное спокойствие. Платье, простое и элегантное, идеально сидело. Вместо фаты — небольшая шляпка с вуалью. В руках — скромный букет белых роз и мирта. Церковь была почти пуста. Только необходимые свидетели: Генри, сияющий от счастья за брата; леди Джерси с одобрительной улыбкой; маркиз Уорвик, специально приехавший ночью; и… в последнем ряду, в глубоком чёрном, с каменным лицом — леди Арабелла. Роберт ждал у алтаря. В тёмном костюме, с белоснежным галстуком и розой в петлице, он выглядел таким серьёзным и прекрасным, что у Сони перехватило дыхание. Она шла к нему по проходу под тихие звуки органа, и её сердце билось в унисон с этой музыкой. Он протянул ей руку, и его пальцы сжали её ладонь - и мягко, и надежно. Церемония была короткой. Их голоса, произносящие клятвы, звучали чётко и ясно, без тени сомнения. «…В радости и в горе, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит нас». Когда священник произнёс: «Объявляю вас мужем и женой», Роберт откинул её вуаль и поцеловал. Нежно, но со всей страстью, накопленной за недели ожидания, борьбы и надежды. Раздались редкие, но искренние аплодисменты. Генри свистнул. Леди Джерси вытерла слезу (к всеобщему изумлению). Маркиз улыбался. Леди Арабелла поднялась и, не сказав ни слова, вышла из церкви. Но она была. И это было важно. Выходя из церкви под звон колоколов, они увидели небольшую толпу зевак. Новость об эксцентричной свадьбе графа Ричмонда уже разлетелась по столице. Кто-то крикнул: «Поздравляем!» Кто-то пробормотал что-то неодобрительное. Но Соне и ее мужу было всё равно. В карете Роберт снова поцеловал её. — Леди Ричмонд, — прошептал он. — Звучит прекрасно, тебе не кажется? — Да, — согласилась она, прижимаясь к нему. — Звучит как "дом". - Наш дом. Наш общий дом отныне, - улыбнулся он. Они ехали на Гросвенор-сквер, где слуги приготовили скромный завтрак для новобрачных и их самых близких. Их ждала вся жизнь — с её вызовами, радостями, тайнами, которые им ещё предстояло открывать друг в друге. Но они были вместе. Прошлое — с его страхами и секретами — осталось позади. Будущее начиналось сейчас. И оно было в их руках. " В радости и горе... пока смерть не разлучит нас". 18 Первые недели брака напоминали плавание по неспокойному, но прекрасному морю. Общественный скандал, которого так опасались, оказался громким, но, к счастью, коротким. Леди Джерси, неожиданно ставшая их защитницей, на одном из своих вечеров заявила: «Если граф Ричмонд, один из самых завидных женихов Англии, предпочёл ум и характер глупой кукле с приданым, это говорит об его безупречном вкусе. А о вкусах, как известно, не спорят». Это высказывание, подхваченное и перевранное, тем не менее, задало тон. Свет, вечно жаждущий новых тем для разговоров, с интересом наблюдал за необычной парой. Соня-Софи, теперь леди Ричмонд, не пыталась прорваться в самые высшие круги. Вместо этого она постепенно создавала свой собственный. Её салон по средам скоро стал известен как место, где можно услышать умные разговоры об искусстве, науке и политике, где поэты читают новые стихи, а учёные спорят о последних открытиях. Сюда приходили не только аристократы, но и художники, писатели, даже несколько прогрессивно настроенных политиков. Роберт, наблюдая, как она легко парирует острые вопросы и направляет беседу, ловил себя на мысли, что ни одна герцогиня - да нет, ни одна женщина в мире! - не могла бы сделать это лучше. Однажды вечером, когда гости разъехались, он застал её у камина в маленькой гостиной, с карандашом в руке и какими-то чертежами на коленях. — Что это? — спросил он, садясь рядом. — План новой школы в нашем поместье в Ричмонде, — ответила она, не отрываясь от бумаги. — Не только для мальчиков. Но и для девочек. Основы грамоты и арифметики необходимы детям. — Моя мать сойдёт с ума, — усмехнулся он, но в его глазах светилась гордость. — Твоя мать уже сходит с ума, но по другим причинам. Она до сих пор не может простить тебе, что ты женился без её одобрения. — Соня отложила чертёж. — Но я получила письмо от твоего дяди Уорвика. Джорджиана, кажется, наконец-то успокоилась. Он нашёл ей жениха. — Боже, храни того беднягу! Кто он? — Молодой лорд Чедвик. Второй сын, небогатый, но умный и, по словам дяди, добрый. Он влюбился в неё на балу у Гренвилей. А она… она, кажется, поняла, что быть объектом искреннего обожания приятнее, чем вечно гоняться за недосягаемым. — Чудо из чудес, — пробормотал Роберт, целуя её в шею. — Значит, все наши драконы усмирены? — Не все, — она повернулась к нему, и в её глазах появилась тень. — Моя тайна… наша тайна. Я всё время думаю, правильно ли мы поступили, что ты один её знаешь. Иногда мне кажется, будто я ношу внутри бомбу, которая может взорваться в любой момент. — Она не взорвётся, — он притянул её к себе. — Потому что это не бомба. Это дар. Ты — дар. И я буду охранять этот секрет, как зеницу ока. Но если ты захочешь рассказать кому-то ещё… я поддержу. Она покачала головой. — Нет. Это слишком опасно. И для нас, и для того, кто узнает. Нет, пусть это останется между нами. Между тобой и Соней из будущего. — А как насчёт Софии Уэйкфилд? — спросил он тихо. — Ты не хочешь заявить о своих правах? Восстановить имя? — Зачем? — она улыбнулась. — У меня теперь есть имя, которое для меня дороже любого герцогского титула. Ричмонд. Я — твоя жена. Это всё, что мне нужно. Он прижал её к себе, чувствуя, как переполняется любовью и благодарностью. Но в глубине души он знал: тайна, которая казалась им такой безопасной в стенах их дома, может стать уязвимостью. ...И уязвимостью этой решил воспользоваться тот, кто наблюдал за ними из тени. Этим человеком был сэр Кристофер Блейк, дальний родственник покойного герцога Мальборо, алчный и беспринципный юрист. Все эти годы он вёл тихое расследование исчезновения Софии, надеясь обнаружить её мёртвой, чтобы завладеть частью состояния, как ближайший кровный родственник. Слухи о браке графа Ричмонда на загадочной гувернантке с внешностью, поразительно похожей на портрет пропавшей дочери герцога, дошли до него. Он нанял людей, чтобы те выяснили всё о мисс Софи Браун. И они выяснили… ничего. Её прошлое до появления в Уорвик-холле было чистым листом. А это было подозрительно. Очень подозрительно. На одном из светских раутов, куда Роберт и Соня являлись всё реже, сэр Кристофер подошёл к ним с масляной улыбкой. — Граф Ричмонд! Леди Ричмонд! Какая честь. Я — сэр Кристофер Блейк. Двоюродный брат покойного герцога Мальборо. Соня почувствовала, как рука Роберта на её талии слегка напряглась. — Сэр Кристофер, — кивнул муж холодно. — Чем обязан удовольствию? — О, я просто не мог не выразить своего восхищения вашей супругой!.. Удивительное сходство, знаете ли, с моей бедной кузиной Софией. Просто поразительное. Вы не находите, леди Ричмонд? — Я не имела чести знать герцогиню, — спокойно ответила Соня, хотя сердце её бешено колотилось. — Жаль. Она была удивительной девушкой. И её исчезновение… такая трагедия. Мы все надеялись, что она жива. — Его глаза, цепкие и блестящие, впились в неё. — Странно, правда? Иногда люди просто растворяются в воздухе. А иногда… появляются из ниоткуда. — Мир полон совпадений, сэр Кристофер, — вмешался Роберт, его тон стал ледяным. — И иногда любопытство может быть опасным. Особенно если оно направлено не куда следует. — О, я не любопытен, милорд. Я — педантичен. Как юрист. И я верю, что у каждого явления есть причина. И у каждого человека — прошлое. Приятного вечера. Когда он отошёл, Соня прошептала: — Он что-то знает. — Он что-то подозревает, — поправил Роберт. — Но у него нет доказательств. И не будет. Я позабочусь об этом. Но сэр Блейк был упрям. Он направил официальный запрос в благотворительную школу, из стен которой, якобы, вышла Софи Браун. Ответа не последовало — школа сгорела дотла за год до этого, все документы утеряны. Это ещё больше убедило его в мошенничестве. Он решил нанести визит той, кто, по его информации, мог знать больше всех — леди Джорджиане Уорвик. Джорджиана, теперь уже обручённая с лордом Чедвиком и находящаяся в состоянии смиренного счастья, приняла его в гостиной Уорвик-холла. — Сэр Кристофер, чем я могу быть полезна? — Леди Джорджиана, я веду весьма деликатное расследование о наследстве моего покойного родственника. И мне кажется, вы могли бы мне помочь. Ваша бывшая гувернантка, мисс Браун… вы ведь нанимали её без рекомендаций? Джорджиана нахмурилась. Прошлое, с его ревностью и злобой, казалось теперь чужим кошмаром. — Мисс Браун была представлена нам через надёжные каналы. Её рекомендации были безупречны. — Могли бы вы показать мне эти рекомендации? — настаивал Блейк. — Они, конечно, хранятся у моего отца. Но я не думаю, что он согласится их показать. Это частное дело. — Джорджиана почувствовала неприязнь к этому пронырливому человеку. — Сэр, к чему эти вопросы? Леди Ричмонд теперь замужем, её прошлое никого не касается. — О, касается, если это прошлое — украденное! — выпалил Блейк. — Я думаю, ваша мисс Браун — самозванка. Возможно, даже преступница, скрывающаяся от правосудия! И вы, леди, будучи честной христианкой, должны помочь восстановить справедливость! Раньше такие слова задели бы её тщеславие, заставили бы почувствовать себя важной. Теперь же они вызвали лишь раздражение и желание защитить семью кузена. — Мистер Блейк, — сказала она ледяным тоном, встав. — Вы позволяете себе оскорбительные намёки в отношении женщины, которая является членом моей семьи. Моя кузина, леди Ричмонд, — честнейшая душа. И если вы продолжите распространять эту клевету, мой жених, лорд Чедвик, будет вынужден вызвать вас на дуэль. А он, я должна вас предупредить, лучший стрелок в трёх графствах. Думаю, наша беседа окончена. Сэр Блейк, бледный от ярости, был вынужден удалиться. Но он не сдавался. Он решил пойти ва-банк. Через неделю в Лондоне, на пороге особняка Ричмондов, появился человек в поношенной одежде, с виду — мелкий клерк или переписчик. Он передал Бейнсу конверт, адресованный лично леди Ричмонд, и исчез. В конверте было письмо. «Миледи, я знаю вашу тайну. Вы — не Софи Браун. Ваше настоящее прошлое — ключ к состоянию герцога Мальборо. Я готов хранить молчание за скромное вознаграждение — 10 000 фунтов. Жду вас у Каменного моста в Хэмптон-Корте завтра в полночь. Приходите одна. Если придёт кто-то ещё или вы обратитесь в полицию, - на следующее утро весь Лондон узнает, кто вы на самом деле. С уважением, Друг». "Друг"!! Соня, прочитав письмо, уронила его, будто это был раскалённый кусок железа. Шантаж. Самый настоящий, грязный шантаж. Почерк был незнаком Соне, но за ним явно стоял сэр Блейк. Паника, холодная и липкая, охватила её. Десять тысяч… это было много, но не невозможно. Однако она понимала: это - только начало. Так называемый "друг" будет требовать снова и снова. Она не сказала ничего Роберту, который был в Парламенте на заседании. Она сидела одна в кабинете и думала. Откуда-то из глубин её души, от той самой Сони Ковальской, которая не боялась академических баталий, поднялась ярость. Нет. Она не позволит этому хищнику испортить её жизнь. Не позволит ему шантажировать её мужа, её семью. Она не будет платить. Но что делать? И тогда её осенило. Блестящая, отчаянная, совершенно безумная идея. Идея, которая могла бы раз и навсегда похоронить тайну Софии Уэйкфилд… и одновременно сохранить её для истории. Она села за письменный стол и начала писать. Не ответ шантажисту. Она писала исповедь. Правдивую историю Софии Уэйкфилд, от первого лица. От рождения в семье герцога до побега из-под венца, от жизни в страхе до встречи с любовью всей её жизни — Робертом Ричмондом. Она описывала всё, кроме одного — своего попадания из будущего. Эта история была историей Софии, а не Сони. И в конце она добавила: «Если это письмо увидит свет, значит, я стала жертвой чьей-то алчности или мести. Но я больше не боюсь. Потому что моя настоящая жизнь началась тогда, когда я перестала быть герцогиней и стала просто женщиной, которая любит и любима». Она написала три экземпляра. Запечатала письма в несколько конвертов. На одном написала: «Вскрыть в случае моей насильственной смерти или исчезновения». Второй конверт был адресован Роберту. Третий — маркизу Уорвику. Она спрятала их в потайной ящик своего бюро, ключ от которого носила на цепочке на шее. А потом сделала нечто, противоречащее всем правилам. Она написала короткую записку сэру Кристоферу Блейку: «Ваш шантаж не имеет силы. У вас нет доказательств, а у меня есть защитники, которые уничтожат вас, если вы посмеете сделать хоть шаг. Оставьте мою семью в покое. Вы играете с огнём, сэр. И можете обжечься». Она отправила эту записку с нарочным. А сама, дрожа от нервной дрожи, но с твёрдым решением, стала ждать Роберта. Когда он вернулся, она, не дав ему снять плащ, рассказала всё. О письме "друга", о своём ответе, о спрятанных исповедях. Он слушал, и лицо его становилось всё мрачнее. — Ты что, сошла с ума?! — воскликнул он, когда она закончила. — Ты ответила ему? Бросила вызов?! Он сейчас в ярости, он способен на всё! — А что ещё мне было делать? Платить? Он бы разорил нас! И никогда не остановился! — Я бы с ним разобрался! — в его глазах вспыхнул тот самый опасный, хорошо знакомый ей, огонёк. — У меня есть способы заставить таких, как он, исчезнуть навсегда. — Нет, Роберт. Не так. Не ценой твоей души. — Она взяла его за руки. — Я придумала другой план. Мы должны ударить первыми. — Как? — Мы должны рассказать историю первыми. Но не всю. Мы расскажем свету, что я — София Уэйкфилд. Что я сбежала от брака с Лоуфордом и скрывалась под чужим именем. Что ты нашёл меня, полюбил и спас. Это будет романтично. Это вызовет скандал, но благородный скандал. И это лишит Блейка любого козыря. Он не сможет шантажировать нас тем, что уже известно. Роберт смотрел на неё с изумлением. — Ты гениальна. И безумна. Свет сожрёт нас. — Сожрёт, пережуёт и выплюнет, как всегда. Но у нас будет покой. И наше счастье. И наша правда. Полуправда. — Она улыбнулась. — Я устала бояться. Давай закончим это. Раз и навсегда. Он обнял её, чувствуя, как гордость переполняет его. Его жена. Его воительница. — Хорошо. Но мы сделаем это вместе. И по-крупному. Бал. У нас дома. Через неделю. Мы пригласим весь свет. И в разгар вечера… мы объявим. Подготовка к балу была подобна подготовке к военному походу. Роберт использовал все свои связи, чтобы пригласить самых влиятельных и самых болтливых гостей. Соня выбрала платье — не белое, а тёмно-синее, как в ночь их первого бала, символ её силы и тайны, которая скоро должна была быть раскрыта. Леди Джерси, посвящённая в план, хихикала как школьница: «О, это будет лучше, чем премьера в Ковент-Гардене!» Даже леди Арабелла, узнав (не без удовольствия) о настоящем происхождении невестки, прислала свою диадему «для надлежащего вида». Ночь бала настала. Особняк на Гросвенор-сквер сиял огнями. Зал был полон: перья, бриллианты, шепотки, любопытные взгляды. Все ждали, зачем граф Ричмонд устроил этот неожиданный приём. Сэр Кристофер Блейк тоже был приглашён — тонкое издевательство Роберта. Он стоял в углу, бледный и злой, понимая, что его шантаж провалился, но не зная, что его ждёт. В полночь, когда танцы были в самом разгаре, Роберт поднялся на небольшое возвышение, где обычно играл оркестр. Он попросил тишины. — Друзья! — его голос, уверенный и звучный, заполнил зал. — Благодарю вас, что пришли разделить с нами этот вечер! Он особенный. Потому что сегодня я хочу представить вам мою жену не только как леди Ричмонд. Сегодня я хочу рассказать вам её историю. Историю любви, которая победила страх, условности и саму судьбу! Он протянул руку, и Соня поднялась к нему. Она была спокойна и прекрасна. Все замерли. — Многие из вас задавались вопросом о происхождении моей жены. Сегодня вы узнаете правду. Она — не мисс Софи Браун. Её настоящее имя — леди София Уэйкфилд. Единственная дочь покойного герцога Мальборо. В зале прокатился гул. Сотни глаз расширились от изумления. — Три года назад, — продолжал Роберт, — чтобы избежать навязанного, унизительного брака, она проявила невероятное мужество — сбежала. Она предпочла честный труд и свободу жизни в золотой клетке. Она скрывалась, боясь преследования. И судьба привела её в дом моего дяди, где мы и встретились. Я полюбил её не за имя и не за титул. Я полюбил ту удивительную, умную, сильную женщину, которой она была и есть. И я горжусь, что теперь могу назвать её своей женой перед всем миром! Он повернулся к Соне. — Дорогая, прости, что так долго твоё настоящее имя было скрыто. Но сегодня оно возвращается тебе. Вместе с моим именем, моим сердцем и моей жизнью. Она смотрела на него, и слёзы благодарности и любви стояли в её глазах. Она сделала шаг вперёд. — Благодарю вас всех, — сказала она, и её голос, чистый и уверенный, нёсся по залу. — Я долго боялась этого дня. Боялась осуждения, непонимания. Но любовь моего мужа дала мне смелость стоять здесь. Я не горжусь своим побегом. Но я горжусь тем, что сохранила своё достоинство. И я бесконечно счастлива, что нашла человека, который увидел во мне не гувернантку, а просто женщину, которую можно любить. Наступила тишина. А потом леди Джерси, стоявшая в первых рядах, начала аплодировать. Громко, мерно. К ней присоединился маркиз Уорвик, за ним Генри. И вот уже весь зал взорвался овациями. История была слишком романтичной, слишком идеальной для светской хроники, чтобы её осуждать. Её приняли. С треском. Сэр Кристофер Блейк, стоявший в тени, сжал кулаки до боли. Его игра была проиграна. Он повернулся и стал пробираться к выходу, но на его пути встал Генри. — Куда вы так спешите, сэр? Бал только начался. Ах да… ваши планы на наследство, кажется, рухнули. Советую вам уехать из Лондона. Надолго. У моего брата длинная память. Блейк, ничего не ответив, исчез в толпе слуг. Его больше никто никогда не видел в приличном обществе. Бал длился до рассвета. Соню поздравляли, ею восхищались, её историю пересказывали друг другу с новыми пикантными подробностями. Она стала сенсацией. Но самой главной сенсацией для неё был взгляд Роберта, полный безграничной любви и гордости. Когда последние гости уехали, и они остались одни в опустевшем, залитом лунным светом бальном зале, он обнял её. — Ну вот, леди София Ричмонд, бывшая герцогиня Уэйкфилд, бывшая мисс Браун, бывшая путешественница во времени… — он перечислял, целуя её в лоб, в нос, в губы. — Наконец-то ты свободна. — Мы свободны, — поправила она, прижимаясь к нему. — И я теперь вся твоя. Без единого секрета. — Один секрет остался, — прошептал он ей на ухо. — Тот, самый главный. И он будет только нашим. Всегда. Они стояли, обнявшись, среди остатков праздника, и будущее, ясное и безоблачное, расстилалось перед ними. Их любовь прошла через огонь лжи, воды страха и воздух интриг. И вышла из этих испытаний закалённой, как сталь, и сияющей, как алмаз. Эпилог Пять лет спустя. Поместье Ричмонд-Холл, графство Суррей Лето в Суррее было райским. Солнце золотило стены старого, но отреставрированного поместья, в саду цвели розы, а с лугов доносилось радостное щебетание детей. На террасе, уставленной горшками с геранью, сидела леди София Ричмонд. В её руках была книга, но она не читала. Она наблюдала за игрой на лужайке: её четырёхлетний сын, Роберт-младший, с рыжими кудрями и серыми глазами отца, пытался догнать пуделя по кличке Цезарь. Рядом, в резной колыбельке, под присмотром няни, спала годовалая дочь, Арабелла София (названная так в честь бабушки, которая, к всеобщему изумлению, души не чаяла во внучке и полностью примирилась с невесткой). Жизнь обрела новый, глубокий и спокойный ритм. Скандал давно утих, сменившись прочным уважением. Леди Ричмонд была известна не только как хозяйка одного из самых интересных салонов Лондона (где теперь бывала и знаменитая мисс Остин, с которой они подружились), но и как благотворительница. Школа в Ричмонде, открытая три года назад, процветала. В ней учились дети фермеров, в том числе и девочки, чему многие сначала удивлялись, но потом, увидев результаты, соглашались. Дверь на террасу открылась, и вышел Роберт. Он был чуть солиднее, но такой же прекрасный и уверенный в себе. В его глазах, как и всегда, когда он смотрел на жену, горела любовь. — Опять за работой? — он забрал у неё книгу и сел рядом. — Нет, просто мечтаю. Смотрю на наших детей и не могу поверить своему счастью. — Поверь. Оно заслуженное. — Он взял её руку и поцеловал. — Кстати, пришло письмо от Генри. Он в Венеции. Опять влюбился. На этот раз в певицу. Пишет, что, возможно, наконец-то остепенится. — Бедная девушка, — рассмеялась Соня. — А Джорджиана? Как она? — Цветёт. Чедвик оказался золотым человеком. И, кажется, она наконец-то выросла из своих капризов. Пишет, что ждёт второго ребенка. Дядя Уорвик, конечно, на седьмом небе. Они помолчали, наслаждаясь тишиной и теплом. — Роберт, — тихо сказала Соня. — Я иногда всё ещё просыпаюсь ночью и думаю: а что, если это сон? Что, если я всё ещё там, в своём времени, и просто сплю? — Тогда я приду к тебе, в твой сон, — ответил он, обнимая её за плечи. — Я найду тебя в любом времени, в любом месте. Обещаю. Маленький Роберт подбежал к ним, запыхавшийся и счастливый. — Папа! Мама! Цезарь поймал бабочку! — И что же он с ней сделал? — серьёзно спросил Роберт. — Отпустил! Потому что она была красивая! — мальчик засмеялся. — Умный пёсик, — улыбнулась Соня, гладя сына по волосам. — Он знает, что красоту нужно обязательно отпускать на свободу! Вечером, уложив детей, они поднялись в свою общую библиотеку — ту самую, которую Соня обустроила по своему вкусу, совместив классические дубовые стеллажи с удобными диванами и яркими восточными коврами. На одном из столов, под стеклом, лежал тот самый маленький портрет Софии Уэйкфилд. Рядом в изящной раме висела миниатюра, нарисованная по заказу Роберта, — портрет Сони в её синем платье с первого бала, с тем самым умным, спокойным взглядом, который он так полюбил. — Я заказал подарок, — сказал Роберт, подходя к одному из шкафов. И достал большой, плоский свёрток, завёрнутый в ткань. — Не смог удержаться. Она развернула ткань - и ахнула. Это была картина. На ней они оба — он в охотничьем костюме, она в простом платье для верховой езды — стояли на той самой поляне у ручья в Уорвик-холле. Они смотрели друг на друга. И в их взглядах, в лёгком прикосновении рук, в наклоне голов было столько любви, нежности и взаимопонимания, что слёзы навернулись ей на глаза. — Это… идеально. Как ты… — Я описал художнику тот день. Каждый листок, каждую травинку. И то, как ты смотрела на меня, когда решила, что, возможно, можешь мне доверять. Это мой самый дорогой момент. И теперь он всегда будет с нами. Она обняла его, не в силах вымолвить ни слова. Её жизнь, такая сложная и запутанная, нашла, наконец, свою идеальную форму. Она была дома. В этом времени. С этим человеком, которого так страстно любила. Позже, когда он заснул, она тихо встала, накинула шелковый халат и подошла к своему секретеру. Достала ключик, открыла потайной ящик - и вынула те самые письма, написанные пять лет назад. Она разожгла камин и, не колеблясь, один за другим бросила их в огонь. Пламя жадно лизнуло бумагу, превращая все опасения и секреты в пепел. Тайна Софии Уэйкфилд была раскрыта и принята миром. Тайна Сони Ковальской навсегда останется тайной - священной и неприкосновенной, хранимой любовью мужчины, который принял её всю, без условий и страха. Соня подошла к окну. На небе сияли те же самые звёзды, под которыми она родилась в другом веке. Но теперь они светили для неё - здесь. Для неё и для её семьи. Она почувствовала лёгкое прикосновение к плечу. Роберт, проснувшись, подошел и встал рядом. Обнял ее, нежно лаская шею. — Всё в порядке? — спросил он тихо, целуя ее в висок. — Всё прекрасно, — ответила она, поворачиваясь к нему и прижимаясь грудью к его тёплому, сильному телу. — Абсолютно прекрасно. Они стояли так, обнявшись, под звёздным небом, которое стало для них общим домом. Их история, начавшаяся с пощёчины и пари, прошла через тайны и испытания, чтобы завершиться здесь — в тихом, прочном, нерушимом союзе двух нашедших друг друга сердец. Пари было давно забыто. Но его ставка — любовь — оказалась вечной. И они выиграли её. Вдвоем. Вопреки всем и всему. И отныне ничто и никто не мог помешать их счастью!