Читаем Пара для пай-ри (СИ) онлайн бесплатно

 Декабрьский ветер то горевал на разные лады, то тянул пронзительную ноту. А еще его порывы заплевали окна снежными кляксами.

   Зато в новом кирпичном доме было тепло и уютно. Михеевна отправилась спать, не дождавшись вечернего телесериала. Ее супруг Николай Кузьмич ничего не любил делать в одиночку и тоже собрался завалиться на бок. Совсем некстати разразился воплями мобильник.

   -- Чего тебе, Лешак? - недовольно спросил Кузьмич, досадуя и на звонок дачного сторожа, и на свою лень сменить рингтон.

   Сквозь треск неожиданных и непонятных помех донесся фальцет Лехи, прозванного Лешаком за дремучую, вечно растрепанную шевелюру:

   -- ...баба с детишками... хлеба нету... переночевать...

   -- Не пойму ничего! - рассердился Кузьмич. - Нашел время звонить.

   Трубка затарахтела, потом выдала вполне отчетливое:

   -- ...пусти переночевать. Не местная она, пехом притащилась к кому-то в гости и, видать, садоводства попутала. Не гнать же ее с мелкими в такую пургу. А я и не топил седни. И хлеба нет.

   Кузьмич обозлился ещё больше. Откуда у Лешака в понедельник быть хлебу, если сторож не просыхал с субботней бани? Однако он всегда был незаменимым помощником во всех делах. А ещё компанейский Кузьмич пока не привык к зимнему дачному отшельничеству. Скучно без общения, муторно от тишины. Ну точно на кладбище.

   -- Положишь их в том чуланчике, где я у тебя ночевал. Поутру они уйдут, -- зачастил Лешак, приняв молчание Кузьмича за согласие. - И это... у тебя ничего нет? Для души... трубы горят. Да и промерз я в своем скворечнике.

   "Скворечник-то топить нужно", -- снова осерчал Кузьмич. Большую часть крохотной сторожки занимала добротная печь, с которой не страшен любой минус. А Лешак застрял у Кузьмича на два дня - праздновали первую ходку в новую баню. Оттого справедливый Кузьмич согласился принять незваных гостей и коротко сказал:

   -- Веди.

   -- Поднимайся, сейчас гости будут, -- сообщил Кузьмич жене.

   -- Какие гости посреди ночи? - возмутилась Михеевна и разворчалась по поводу мужних дружков.

   Кузьмич даже бровью не повел. Он знал благоверную: законы гостеприимства для нее святы в любое время суток.

   Когда он потопал отпирать калитку, снеговерть утихла. "Ишь, понавалило-то! -- удивился Кузьмич громадным сугробам и отметил: -- А Уранка даже носа не высунул. Изнеженный, чертяка". Собака не подала голоса даже на звук отодвигаемого запора.

   Кузьмич вышел из калитки, глянул в сторону сторожки и снова чертыхнулся. На белой ленте дороги меж темных заборов никого не было.

   -- Снова здравствуй, -- сказал Лешак у него за спиной. - Извиняй за беспокойство, так уж вышло.

   Кузьмич обернулся: перед ним стоял сторож в одной рубахе и спортивных штанах. Рядом - бабенка, так же легко одетая. И двое мелких.

   -- Прошу к нашему шалашу, -- попробовал пошутить Кузьмич, пропуская компанию в калитку, но приговорка прозвучала сердито: с утра температура упала до минус двадцати, сейчас за две минуты на морозе даже нос залубенел, а эти придурочные притопали чуть ли не телешом. Еще царапнуло то, что Лешак, у которого была давняя взаимная неприязнь с алабаем Ураном, смело прошел вперед хозяина.

   А вот на чистый, без всяких следов, снег там, где только что стояли гости, Кузьмич даже не глянул.

   Михеевна уже поставила на плиту чайник и достала из холодильника всякую всячину, но, увидев ребятишек, позабыла о муже и стороже с бабенкой, засуетилась, притащила старые вещи внучат и принялась обряжать гостей в сухое и теплое. Кузьмич воспользовался минутной свободой, умыкнул из сыновьих запасов бутылку беленькой и разлил по стопкам:

   -- Ну, за знакомство и на сон грядущий! - сказал он.

   -- Маша, -- застенчиво назвалась бабенка и поставила протянутую стопку на стол. - Не пью совсем.

   Кузьмич пытливо глянул на нее. Пьющих баб он не выносил с юности и их знакомство с зеленым змием мог определить по голосу и лицу даже под слоем всякой женской краски - кремов или пудры, или чего там еще. Чернявых он тоже не жаловал, любил светленьких и рыженьких, как его Михеевна.

   -- Прикинь, ее мужик с детями на мороз выгнал, -- возмутился Лешак, накатив водки. - Урод, каких мало.

   "А чего ж ты ее раздетой сюда привел?" -- раздраженно подумал Кузьмич.

   -- Мы утром пойдем к двоюродной сестре, -- тихо произнесла Маша. - Здесь недалеко...

   Кузьмич задумчиво занюхал хлебом первую стопку, хотел было спросить, где же именно это "недалеко", но прищурился -- под яркой разноцветной лампой волосы Маши сверкнули рыжиной. Что за напасть? Он не мог так обмишуриться: минуту назад гостья была черноволоса и черноглаза. А сейчас она поправила золотые пряди, прилипшие к щеке, робко опустила серые глаза.

   -- А вот и мы! - возвестила Михеевна, держа за руки двух девчушек.

   Ее стараниями они были обряжены в пацаньи одежки. У Кузьмича защемило сердце: он всю жизнь мечтал о девках, но случились трое парней, которые тоже стали родителями охламонов. Зато малышки так напомнили молоденькую Михеевну рыжими кудряшками, светлым взглядом и скромностью, что Кузьмич украдкой утер заслезившиеся глаза.

   А вот жена показалась уставшей, поникшей, словно выпитой какой-то хворью. Наверное, в самом деле занедужила.

   Михеевна усадила детей, выдала им сластей из запасов, которые прятались для внуков, и словно через силу включилась в застольную беседу.

   И пусть зимняя ночь сжимала коттедж в тисках мороза, снова выл ветер, бренчал чем-то по крыше, а мертвое одиночество пустого поселка навевало мысли о последнем приюте, в печном тепле при ярком свете было как у Христа за пазухой.

   -- Что ж вы тихие-то такие? - спросила Михеевна девчонок. - Наши бы сейчас весь дом перевернули. Шоколадки не любите?

   Девочки в самом деле не тронули угощения, сидели тихонько, прислушивались к разговорам, о сути которых Кузьмич не мог вспомнить через минуту.

   -- Пойдем, я вас уложу. Наверное, намерзлись и устали, -- предложила Михеевна. - А завтра утром будем курочек кормить. Еще у нас козочка есть и поросятки.

   И повела детей наверх в комнатку без окон, где невестка Любка намеревалась устроить на хрен никому не нужную гардеробную. Лешак называл это помещение чуланчиком.

   К столу Михеевна так и не вернулась, поди, завалилась спать. Кузьмича такое пренебрежение обязанностями хозяйки не рассердило, тем более что Маша бодро засновала у стола, заново поставила на плиту чайник, сложила грязную посуду в таз и залила водой.

   Только Лешак вызвал беспокойство: опрокидывал стопку за стопкой и не пьянел, только говорил все громче и злее, будто нарывался на ссору.

   -- Вот смотри, Кузьмич, у тебя в роду одни мужики: трое братьев, трое сынов, трое внуков. Так? А что это значит? - спросил он ни с того ни с сего.

   -- Что значит? - удивился Кузьмич. - Ну, так судьба распорядилась.

   -- А вот и нет! - рявкнул Лешак. - И ты мне на уши лапшу не вешай. Это значит, что кто-то из вас... колдун!

   Кузьмич аж затрясся от смеха. Но не от дурацких слов Лешака, а от его вида: глаза выпучены, нижняя губа значительно выпячена, кривой палец с желтым выпуклым ногтем обличительно направлен в сторону Кузьмича.

   -- Ну и кто из нас колдун? - спросил он. - Я или внук шестимесячный? А может, Валерка? Средний, который защитился по этим, как их... болезням от гормонов. Или Стёпка - поди, днюет и ночует в своем автосервисе, колдует, чтобы я на его деньги третий год достраивал дом.

   Рука Лешака упала на стол.

   -- Маша сказала, что ты колдун и все можешь: и метель наслать, и пожаром спалить что угодно, -- ответил сторож и склонил кудлатую голову.

   -- И зачем мне это все нужно? - спросил опешивший Кузьмич.

   -- За тем, что ты зло ходячее, -- невнятно ответил сторож.

   Кузьмич хотел ругнуть его: или не пей больше, или молчи, коли перебрал. Но не произнес ни слова. Волглая рубаха Лешака порозовела у сердца.

   -- Михеевна! - негромко позвал Кузьмич. - Подь-ка сюда!

   Лешак, подвыпив, частенько увечился. Врачевала его отзывчивая и сноровистая Михеевна.

   Жена не откликнулась. Да и Маши почему-то рядом не оказалось.

   Кузьмич раздраженно передвинул на край плиты пронзительно верещавший чайник, прошел в чуланчик. Девчули лежали, закрыв глаза. Их личики были белее снега на цветастых наволочках. Кузьмич сердито затопал в другие комнаты, поднялся на второй этаж - Михеевну как корова слизнула.

   Кузьмич никогда не переживал такого странного ощущения, словно потерялся в доме, отстроенном своими руками. Куда подевались эти несносные бабы?!

   Он спустился к Лешаку, который криво завалился на стол. От тряски за холодное, твердокаменное плечо сторож рухнул на пол.

   -- Михеевна! - во всю мощь легких рявкнул Кузьмич, снова побежал искать жену, снова заглянул к девчонкам.

   Они проснулись и уставились на него глазами, розовато светившимися в полутьме.

   -- Мы бабушку под топчан положили, -- прошептала старшая.

   -- Чего-чего? - не понял Кузьмич.

   Дородная Михеевна никак бы не поместилась между полом и низкой тахтой, да и с какой стати... Кузьмич прогневался не на шутку, но заметил край теплого стеганого халата. Нагнулся, крякнул и дернул за подол любимую одежку Михеевны. Легко вытащил халат, за которым потянулись какие-то тряпки...

   Бог ты мой! Это не тряпки, а сморщенная кожа! С крашеными волосами, которые в молодости были рыжими, мягкими, вьющимися. А кольцо, которое он подарил жене за третьего сына, прежде впившееся в палец жены, легко соскользнуло с полоски кожи и синего ногтя.

   Не может быть... Этого просто не может быть!

   Кузьмич выпрямился. Грудь разрывали барабанные удары сердца. Перед глазами плясали черные молнии. Только слух не подвел, и до Кузьмича донеслось:

   -- Не сердись, дедушка!

   Кузьмич медленно вышел из чуланчика. В тесной, заставленной вещами полутьме остались его прежняя жизнь и неведомая, неотвратимая опасность. Он не боялся повернуться к ней спиной - пусть накинется и сожрет вместе с костями и кожей, покрытой афганскими шрамами, следами травм и трудовыми мозолями. На кой черт ему теперь весь мир и он сам, если больше нет Михеевны?.. Да нет же, она где-то в доме. Обязательно должна быть в доме - в просторном подвале, в одной из хозяйственных пристроек. А все, что он видит, -- обычные галюны. Или всему виной паленка, на которую можно нарваться и в магазине. Сейчас он со всем разберется. Начнет с Лешака и Маши. Найдет настоящую Михеевну, а вовсе не пустую кожу, защитит ту, с которой столько пережито радостного и горестного.

   А если...

   Тут Кузьмич вдруг повернулся и, жмурясь от слез, молвил спокойно и ласково:

   -- Даже не думал сердиться.

   И захлопнул дверь чуланчика, с силой вывернув ручку. С той стороны брякнула о пол вторая часть самодельного запора. Все, посидите, внученьки самозваные, взаперти. Дедушке еще кое-что нужно сделать.

   В кухне он перевернул тело Лешака, расстегнул его рубашку. На синюшной груди, покрытой седым волосом, бугрилась язва. Ее багровое дно пульсировало.

   Кузьмич застыл. Ему однажды пришлось видеть такую рану. У самого себя. Лет десять лечился у врачей, трех знахарок сменил, пока язва исчезла. Но у Лешака-то она откуда? Скорее всего, сторожа поразила какая-то зараза. Да где же эта чертова Маша? Вся свистопляска началась с ее появлением в поселке. Видно, зафаршмачила Лешака с какой-то целью. Ее ублюдочные дочки расправились с Михеевной. А сама она... Поди, отправилась искать жилые дома, губить людей.

   Кузьмич еле отыскал мобильник. Скорее, скорее набрать номер еще одного мужика, оставшегося зимовать на даче! Предупредить, чтобы не впускал Машу, кем бы она ни была.

   Трубка откликнулась голосом внука:

   -- Деда! А мы только ехать собрались к тебе. Папа машину греет.

   Связь прервалась.

   Как же так? Собрались ехать посреди ночи, ребенка подняли... Кузьмич проверил исходящие звонки. Он точно набрал Петрова Гриху. А вовсе не внука. Что творится-то?

   Не вовремя отключившийся мобильник полетел в угол. Кузьмич схватился за голову. Похоже, он свихнулся. Или перевернулся мир. Ничего, скоро приедет сын, найдет безумного отца, поможет. Главное - продержаться. Не натворить чего-нибудь. А вдруг это он сам в беспамятстве грохнул Лешака? И жену, и эту... гостью Машу?! Видывал же приступы умопомешательства ещё в армии, когда человека рвут на части внутренние бесы, и он начинает палить в белый свет, который кажется ему черным... А уж в Афгане... Про Афган лучше не вспоминать.

   Кузьмич прислушался: на втором этаже тихо. А если он и девчушек?.. Нет! Нет! Никакие бесы не смогли бы заставить его тронуть детей. Никакие! Кузьмич взвыл и саданул себя кулаком в лоб. Удара не почувствовал. Значит, все вокруг - вроде сна. И ему лучше замереть, слиться с пустотой и тишиной дома.

   А как же Петровы и ещё две семьи на соседней улице? Стоп! Он же решил не дергаться, пока не явится сын.

   -- Не дергайся! - сказал Кузьмич самому себе и поразился, каким слабым и дребезжащим оказался его голос.

   Да он и не пошевелится, не двинется с места. Ну разве что посмотрит с чердака, как там все у Петровых, горит ли свет в доме, нет ли какого переполоха. Может, лучше не дожидаться помощи, а сбегать до соседей? Рассказать о беде, которая с ним приключилась. Нет, лучше сначала оглядеться.

   Кузьмич прикрыл глаза рукой и осмотрел кухню. Лешак на полу... Прости, брат, если что... Он поднялся, не ощущая прежнего дискомфорта в натруженных больных суставах, поднялся по лестнице и задержался на площадке второго этажа. Тихонько позвал:

   -- Михеевна!..

   Прошел к комнатке, где запер девчонок, постучал в дверь:

   -- Эй, как вы тут?

   Ему ответил тихий, без эмоций, голос Михеевны:

   -- Выпусти, дурень! Долго мне тут сидеть?

   Кузьмич недоверчиво покачал головой: настоящая Михеевна уже крыла бы его на чем свет стоит, пинала дверь, грозила психушкой. А вовсе не шептала, будто ее придушили.

   Кто-то из девчонок сказал:

   -- Дедушка, выпусти. А то мы сами выйдем. Или мама придет.

   Кузьмич в тон ответил:

   -- Сейчас-сейчас. Только вот посмотрю, где ваша мама.

   И быстро, бесшумно, как летучая мышь, кинулся к люку на чердак.

   Кромешная темнота разила краской и стройматериалами. Острый запах немного разогнал дурман в голове, и Кузьмич прильнул к смотровому окну.

   На участке празднично посверкивали сугробы в свете фонарей вдоль дорожки. "Ах ты черт, не выключил! Электричество-то нынче в копеечку выходит..." -- побранил себя Кузьмич. Он глянул через низкие крыши ближних соседских домиков на другую улицу, где было жилище Петровых. Они тоже устроили иллюминацию. Кузьмич облегчено выдохнул и удивился тому, что изо рта не вырвалось облачко пара. Чердак не отапливался, но холод был неощутимым, точно сам Кузьмич теперь был ровней лютому минусу. "Градусов тридцать, не меньше", -- прикинул он, глядя на луну, короны света вокруг плафонов уличного освещения.