Читаем Пантелеймон Романов онлайн бесплатно

Так заметил однажды в своей записной книжке Пантелеймон Сергеевич Романов, писатель, которым зачитывались российские читатели первой половины прошлого века, книги которого после полувекового перерыва вышли огромными тиражами в разгар перестройки и затем вновь исчезли с прилавков магазинов на полтора десятилетия.

Ни читатели, ни критики, ни власть никак не могли разобраться: что же это за писатель? В какой ряд его поставить? Кому он ровня, а кому — нет? Плохой или хороший? Трудную работу задал он тем, кто читал его простые и даже вроде бы простоватые произведения. Смущала именно эта простота. А где же мораль, где выводы, где политические оценки, где глубокое отражение современности?

У Романова есть замечательный рассказ, который так и называется. Опубликован он был впервые спустя полвека после смерти писателя.

Один из героев рассказа — редактор, объясняя автору, почему не может пропустить его произведение, говорит: «Антисоветский рассказ. Сочтут за насмешку над нашим животноводством и квалифицируют как вылазку классового врага. Ведь ты в нем искажаешь действительность. У нас, насколько тебе известно, есть и плохое и хорошее, даже грандиозное, а ты выбрал один уродливый факт и приклеиваешь его ко всему животноводству».

Вняв увещеваниям редактора, автор переписывает рассказ, втиснув туда всевозможные научно-статистические данные по животноводству. Редактор остался доволен и поинтересовался:

«— А для первого варианта ты никакой литературы не изучал?

— Какая же там литература, там — жизнь, — сказал писатель».

Именно жизнь, живая жизнь, которая, казалось, так и рвалась на волю из произведений Романова (некоторые критики, стремясь отделить его творчество от большой литературы, заявляли: это просто фотография, а не искусство, — не учитывая, что фотография тоже может быть искусством, большим искусством), вызывала раздражение, неприятие и даже ненависть со стороны ревностных защитников пролетарского искусства, призванного воспевать труд рабочих и крестьян и романтизировать светлое будущее.

Поскольку в произведениях Пантелеймона Романова критики не могли обнаружить ярких образов строителей социалистического общества, стойких борцов с пережитками прошлого, героических тружеников села, ударников индустриализации, постольку его быстро причислили к выразителям интересов классового врага, а отсюда — рукой подать до ярлыка «враг народа».

Вот несколько примеров из оценок тех лет. Маяковский писал в стихотворении «Лицо классового врага» в 1928 году:

Здесь по крайней мере, пусть и негативно оценивая. Маяковский ставит в один ряд Булгакова и Романова, тем самым признавая их равный художественный уровень.

А заведующий пресс-бюро Агитпропа ЦК ВКП (б) С. Ингулов пускается во все тяжкие, не сдерживая эмоций и не выбирая выражений, начиная с названия своей статьи «Бобчинский на Парнасе»: «Произведения Пантелеймона Романова по линии основных вопросов культуры и быта выражают устремление активизировавшегося мещанства. В то время как другие писатели осторожно и лениво двигаются проселками в стороне от крупных бытовых проблем, Романов самонадеянно вылез на столбовую дорогу современности, суетливо поднимает густые клубы пыли и пускает ее в глаза любознательному читателю»[2].

К началу тридцатых годов имя Романова уже прочно обосновалось в списках классовых врагов, так что неудивительно, что его романы «Товарищ Кисляков» (1930) и «Собственность» (1933) получили суровую отповедь критики, и писателю на несколько лет был закрыт доступ в издательства, на страницы журналов и газет.

Вполне естественно, что свои обвинения в адрес писателя в политической неблагонадежности критики стремились подкрепить утверждениями о его художественной несостоятельности. Отсюда штампованные характеристики его стиля: «фотографичность», «отсутствие развития образов», «статичность», «бытовизм», «вульгарность языка»…

Как красная тряпка на быка, на ретивых критиков из пролеткульта действовала высокая оценка, которую дал творчеству Романова еще в 1925 году профессор Н. Н. Фатов: в большой статье «Пантелеймон Романов» он назвал его писателем первой величины.

«По манере письма, — отмечал Фатов, — П. Романов примыкает к великим писателям прошлого, прежде всего к Гоголю, Гончарову, Л. Толстому и Чехову»[3].

Как быпредвидя весь тот шквал хулы, который вскоре обрушится на писателя. Фатов высказал положение, которое оказалось пророческим: «Многим такое утверждение, быть может, покажется чересчур смелым, но стоит только представить себе, каким богатейшим художественно-бытовым материалом будет через 50— 100 лет то, что уже написано П. Романовым, чтобы не испугаться такого утверждения»[4].

Фатов имел в виду в первую очередь рассказы, которых к середине 20-х годов Романовым было написано и опубликовано уже более сотни. Этому жанру он остается верен до последних своих дней. Именно рассказы составляли пеструю, живую, подвижную широкую картину эпохи. Романов писал вроде бы не о существенном, а о частном, мелком, находящемся вне главных, определяющих проблем современности. Он сам полагал, что писатель, как и всякий художник, должен найти именно сущностное, постоянное в быстропроходящем и воплотить это в произведении, и тогда это произведение передаст эпоху и будет понятно не только современникам, но и будущим поколениям.

Но как же тогда понять то обилие его сатирических рассказов, в которых высмеиваются апатия и бездеятельность русских мужиков, их лень и корыстолюбие, жадность и завистливость и множество других непривлекательных черт? Неужели эти нерешительно переминающиеся с ноги на ногу, покорно склоняющие перед судьбой головы, неужели эти мужики могли совершить революцию и созидать новое общество? — вопрошали критики, намереваясь этим вопросом разом уничтожить писателя Романова (именно такими приемами широко пользовался один из наиболее беспощадных «уничижителей» Романова критик А. Прозоров). Им, этим критикам, можно ответить: да, и эти мужики, — вместе с другими, у которых было энергии и образованности побольше. Быть может, потому и было столько наломано дров и в процессе революции, и после нее, что зачастую на руководящих постах оказывались мужики с отнюдь не ангельскими характерами?

Отечественная литература наша полнится произведениями, насыщенными критическими оценками русского характера. Достаточно вспомнить Грибоедова, Гоголя, Гончарова, Салтыкова-Щедрина, Лескова. Да вот даже у Владимира Даля в его очерке «Русак», в целом воспевающем ум и сметливость русского народа, мы встречаем следующий пассаж, который отнюдь не идеализирует русского мужика: «Смышленостью и находчивостью неоспоримо может похвалиться народ наш… но вообще, по косности своей, он даже не любит собственно для себя улучшений и нововведений подражательных; и это особенно относится до домашнего его быта и хозяйства. Зато он крайне понятлив и переимчив, если дело пойдет по промышленной и ремесленной части; но здесь четыре сваи, на которых стоит русский человек, — авось, небось, ничего и как-нибудь, — эти четыре сваи на плавучем материке оказываются слишком ненадежными; жаль, что они увязли глубоко и что их нельзя заменить другими»[5].

А Лесков отмечал, что в благородном свободомыслии «у русских людей не бывает недостатка, пока они не видят необходимости согласовать свои слова с делом»[6].

И Романов, который искал во всех явлениях наиболее существенные и постоянные свойства, волей-неволей находил в русском характере немало отрицательных черт.

Критики считали это вызовом социалистическому строительству, перестройке сознания на социалистический лад, они полагали, что искусство периода созидания нового общества должно лишь воспевать эпоху, и любые негативные литературные образы расценивали как подрыв устоев государства.

Но не только на родине не сумели увидеть в Романове большого писателя. Среди критиков Русского Зарубежья его творчество тоже не было по достоинству оценено.

Лишь Георгий Адамович однажды, прочитав романовскую повесть «Детство, отметил:»… это настоящий писатель». Критик писал: «… есть в ней аксаковское неутомимое внимание к мелочам и та же беззаботность в воспроизведении мелочей. Как будто читатель и забыт, интересно ему или нет, автор не знает; он отмечает все, что видит или помнит: природу, домашний быт, бесчисленные мелочи, мебель в комнатах, кушание, детские игры, прогулки, празднества — все. И так как он говорит о настоящей жизни, то читателю всегда интересно. Выводы, идеи, обобщения мы найдем сами. От писателя мы прежде всего требуем, чтобы он ввел нас в обстановку, в которой все эти отвлеченности скрыты или воплощены»[7].

Г. Адамович верно схватил главную особенность творческой манеры Пантелеймона Романова: в своих произведениях писатель говорит о настоящей жизни и делает это так убедительно, что вызывает живой интерес читателя.

Именно благодаря этому свойству небольшие книжки рассказов писателя мгновенно раскупаются, в журналах и газетах читатели ищут произведения, подписанные его именем.

В 1925–1927 гг. выходит собрание сочинений Романова в семи томах, а в 1928–1929 годах вышло уже Полное собрание сочинений в двенадцати томах.

В 1939 году, уже после смерти писателя, выходит книга «Избранное». Ипотомна долгие годы — забвение, замалчивание. Лишь спустя 45 лет тульское издательство выпустило сборник его произведений, куда вошли повесть «Детство» и избранные рассказы. А затем одна за другой в течение нескольких лет были изданы более десяти книг, в том числе и'эпопея «Русь». Все книги разошлись в короткие сроки (а общий их тираж превысил 2 миллиона экземпляров!). Значит, творчество Пантелеймона Романова выдержало испытание временем.

Пантелеймон Сергеевич Романов родился 25 июля 1884 года в селе Петровском Одоевского уезда Тульской губернии (А. М. Ремизов в «Мышкиной дудочке» иронизировал:»… про Пантелея на Москве говорили, что он как Лев Толстой, да и сам Пантелей думал, что он Толстой: тоже из Тулы»[8]) в семье мелкого чиновника. Если в некоторых автобиографиях Романов сообщал: «мать Мария Ивановна из духовных, была дочерью псаломщика с. Сныхова», то об отце он старался давать менее конкретные сведения. В одной из автобиографий он говорил, что его отец был сыном городского священника, в других случаях он вообще предпочитал умалчивать об отце. И очевидно, для того были основания, ибо современные исследователи установили, что отец Пантелеймона Сергеевича служил губернским секретарем (должность, правда, небольшая, по Табели о рангах — XII класс, но все же соответствовала армейскому поручику) и был потомственным дворянином. Во всяком случае, в одном из ранних автобиографических сочинений (оно относится примерно к 1905 г.) он вспоминает о том, как отец продавал свое имение Петровское и как покупатели (богатые крестьяне) «кланялись в пояс барину».

Объяснение такой невнятицы в отношении своего происхождения мы найдем в рассказе Романова «Итальянская бухгалтерия» (1923). Герой рассказа мучается над вопросами анкеты, которую должен заполнить. Он забыл, что им было сказано в прошлой анкете. И вот теперь пишет:»… дед мой — благочинный, отец — землевладелец (очень мелкий), сам я — почетный дворянин… То бишь, потомственный. Стало быть, по правде-то, какого же я происхождения?» Сын подсказывает: в прошлый раз ты указал «адвокатского». А другой сын утверждает: «нет, духовного». На черновике герой набросал, что он «сын дворничихи и штукатура».

Рассказ очень смешной. Но для его героя, как и д ля многих тысяч ему подобных российских граждан, обозначить нужное происхождение (лучше всего — пролетарское) было вопросом выживания.

Это в наши дни, как грибы после дождя, стали появляться потомственные дворяне, князья, графы и т. п. Мода такая. А в 20-х годах элитой считались рабочие и крестьяне. Так что можно вполне понять Пантелеймона Романова, когда он усердно подчеркивал бедность родителей (отцу из-за бедности пришлось продать село и купить маленький хутор).

Детские годы будущего писателя ничем не отличались от жизни деревенских ребят из семей небольшого достатка. Летом вместе с деревенскими мужиками и ребятами косил траву, стерег скотину, караулил пчел, занимался молотьбой. Принимал участие в обычных деревенских развлечениях — любил петь и плясать, играл на гармонике. В общем, он ничем не выделялся из среды своих сверстников. Обычные ребячьи интересы были характерны и для Романова-гимназиста. Учился он неважно и даже оставался на второй год.