Читаем Панкомат онлайн бесплатно

Мы познакомились классически. Я бесцельно бродил по городу, и, так как думать в моей ситуации вообще было вредно, я не думал, а лишь заглядывался на пивные палатки. Безмыслие — это очень даже хорошо. Для пустоты, и от пустоты. Для ума и глупости. Просто таращишься, понимая, что ты не один таков.

В видеоклипах очень частно применяют прием суеты. Это также можно назвать методом омуравьения действительности, когда ты смотришь сверху вниз, по современному — типа как бы смотришь сверху вниз, и это — концептуально и литературно и еще как-нибудь.

У действительности есть хвост. Стоит посмотреть на магазинные лица, тени которых отражаются по обратную сторону временных баррикад.

Но очень часто человек озирается просто так. Дело не в ментах. Они — это твои собственные демоны, в штанах синего цвета, с полоской. Возможно, что именно их ты боишься. И, хотя внешние контуры форм могут быть современными, это ничего не меняет. У динозавров перед смертью тоже были компьютеры. Кто теперь об этом знает?

Куда-то спешат куртки и плащи…..

Сколько у людей денег?

Сколько вопросов?

У действительности, в общем, ничего хорошего. У действительности, в частностях, бывает и так и эдак.

И этот город — обыкновенное пивное жерло, и все это сделано из порошков, которые перетерли в своих подвалах узкоглазые ребята.

Бокал за бокалом.

Бокал после трудового дня, когда бизнес-план кинут на полку.

Поэты, которые употребляют имя бога всуе.

Я — потенциальный вообще-то торч. Но в своей жизни я не пришел к серьезным жидкостям. А то, что это сделали другие, меня не тревожит.

Если я выпью бокал, то выпью потом еще… Если поиграть на бирже…. Вычислят ли? Нет, это мания. Сама жизнь — мания. Бокал пива… Засушенные пацаны моря в пакетике. То есть, далеко уже не пацаны, а так, салат из пацанов, как сказал один поэт…

Местное пиво отдает ржавчиной цистерн. Завод основан в…. веке. В позапрошлом веке…

Выпускается с… Может быть, год начала выпуска, что значится на этикетке, гораздо старше города. Так должно быть.

Я бы выиграл у города. Но зачем? Нет здесь ничего серьезного, а даже мусора здесь слабоваты. Монотонные андроиды.

«Молодой человек…»

«Да».

«Сержант такой-то, отдел такой-то, разрешите документы…»

«Пожалуйста».

«Пили?»

«Конечно».

«Что?»

«Пиво».

«До свиданья».

У мусоров есть нюх, несомненно. Меня в этом городе никогда не обыскивали. Меня только спрашивали, и то, в те моменты, когда взгляд мой был рассеян. Ибо нельзя расслабляться. Сразу же спросят: кто ты?

Они выучены чувствовать взгляд. Проходя по тротуару, ты вдруг чувствешь луч, который проводит по тебе, сканируя.

Где-нибудь в сороковом веке.

Когда-нибудь после человека, в эпоху роботов, так будут проверять прописку в Кибер-Рашше, пробегая рецепторами по датчикам.

База данных.

Таблица «Где я живу».

Чего? Где билеты? Что? Что значит, нет билетов? Пройдемте (проедемьте, проскользимьте, проплывемьте, пролетимьте).

db_close();

Yes! Вам пиздец! У вас в строке 1234 таблицы 5678 вообще нет штампа какой бы то ни было прописки!

Пью еще пиво. Спускаюсь в подвал. Пробую играть. Нет, мысли так и лезут, перевязавшись с дурным настроением. Если я сейчас попрусь подергать за единственную руку однорукого бандита, то всю оставшуюся мелочь оставлю там.

Я, собственно, застал момент, когда был разработан первый «стоячий» автомат.

Этого человека звали Женя Сёмин, он жил и работал в одной no-name компании в Китае.

— Этому автомату не нужны кнопки, — сказал Женя.

— Как так?

— Гм… А зачем?

— Но человек, помимо того, что он отдает деньги, должен получить некое удовлетворение от игры.

— Получить удовлетворение от игры невозможно. Зато разочарования — хоть отбавляй, — ответил Женя, — но в России все должно быть именно так. Пусть, у этого автомата нет ни кнопки, ни табла. Есть только щель для бабла. Она называется «Дай». Да и сам автомат называется «Дай». Ты просто подходишь и даешь. Больше ничего от вас и не требуется.

— Разве в это кто-то будет играть?

— Будут! Еще как будут!

Спустя некоторое время табло у автомата все же появилось, и оно что-то показывало. Теперь, несколько лет спустя после появления электронных лохотронов, у них имеется ряд кнопок и индикаторов. Прибор типа «Женя Сёмин-1» давно канул в Лету.

Шарюсь в Интернете. То есть, это только для кого-то еще такой вот процесс может показаться маневрами.

Я ли не бес сетей? Мне нужна скорость и волны, и уж не сорок килобит в час.

Так я снова оказался наверху, где народ бездумно шатался по единственной центральной улице, пиво пил, шумел, шарики надувал. Художники рисовали шаржи, и я вспомнил мастерскую Андрея Иванцова в Детройте, откуда мне удалось сбежать через форточку, не смотря на то, что все сети были уже расставлены, и охотники спокойно курили. Так ожидают свою добычу пауки, которые вообще никогда никуда не спешат. Так ушел и я. Хотя что я сделал? Детские игры, взрослые игры. Пауки и мухи. Я даже не хотел разобраться, кто сильнее пауков. Мне все равно было.

— О, бля-я! — услышал я.

Из толпы появился белобрысый шпендик лет 28-ми отроду, в каких-то чересчур широких штанах, футболке «Mexico 86», того же 86-го года, перестиранную 86 умножить на десять раз, пляжных тапочках. Если не учитывать того, что он всегда и везде так ходил, можно было подумать, что его только что отпустили из каталажки. Лицо выражало героизм, абстрагированный, личный. Тут бы вряд ли кто-то посоревновался. Предположим, и вы — герой, но вы — человек, а он — почему. Это понял бы Хармс, но он был один на все времена. Хотя, в этом городе, было немало ребят, которые могли отчетливо заявить:

— Я - бос-сяк.

И это было правдой. Чистой, немного колючей, но без лишнего зоновского оттенка, как в других, более серьеньких, более алчных русских городах.

— Ебать ту Люсю! — сказал Сергей. — И ч-чо ты тут один сидишь?

— А и не знаю, — ответил я.

— Ды ладно.

— Да честно.

— А?

Он наклонил голову, точно член политбюро в годы угасания.

— Чо а?

— …….

— А… И ч-чо?

Он встал в позу приблатненного ожидания.

— Откуда я знаю, чо, — ответил я, — делать нечего. Пиво пью.

— Ебать колотить, — голос его заколебался, кося под актеров тридцатых годов, — Пиво я тоже может, пью. И что с того? И ч-чо, а?

— И ничего.

Сергей Демьян, босяк по понятиям, в тапочках мог ходить и зимой и летом. На все сезоны у него существовала одна куртка, в одной из карманов которой где-нибудь обязательно был приныкан косяк.

Нычкование косяка — вещь важная. Ибо большое количество местных бос-сяков никогда не сидело в тюрьме, а их мечтой было чистое, незапятнанное, воображение. Понятия запрещали им работать. Они бухали, курили, пропивая скрысенное у товарищей добро, на том и все.

— Ну и хули ты смотришь? — не выдержал он, — Пойдем, вместе попьем. А?

— А бабки есть?

— А у тебя что, нету?

— Сто рублей.

— О, нихуя себе. Сказанул. Хо. Да на сто рублей мы можем в дюпль напиться. В усрачь! Ко мне вчера Ф-футболл приходил. Ну, чо? Ну…. Я чисто сидел, понял. Кино там, порево разное шло. А он еще с улицы понял, маяковал мне, я не видел… Кароче, заходит…Ебать кораллы, говорит. Чо ты тут дома сидишь? Ты, да слышишь, я ему отвечаю, Ф-футбол, притормози. Присядь, Кароче. Побазарим. Ну, выпили мы, и он забыл, зачем он ко мне пришел. А теперь чисто колбасит, ха-ха, с утра. А я тебя видел. Ты пиво пил. Чисто один. Как непацан.

— Пил.

— О, еб ты. Пил. А меня увидеть ты забыл?

— Ну.

— Да хули ну. Баранки гну. Поехали. Там пацаны на хате сидят, ебаный в рот! Водки у них — море, блядь. Ламборджини…

— В смысле.

— В смысле.

— Бабушку зовут Ламборджини. Мужа убила. Дети ее лежат, закопаны в саду. Еб ты. Да там такое дело, Валерик, такая хрень, что ни в сказке сказать, ни пером описать. А пацаны. Ну, чисто ништяк… Чисто пацаны. Она приходит. Старая. В гроб пора. А не берут ее в гроб, блядь. Рассказывает. Ваня, блядь…. Убила она своего Ваню.

— Да ладно.

— А ты как думал. Это тебе не пыль с печенья сдувать. Хуля там.

….Старая бля….

….Мы как-то в подвал залезли — там винища!

…. Она столько там добра запасла, наверное, хоть в ад с собой забрать. Будет там чисто чертей кормить. Да хули толку. Там, в аду, ее взъебут по первое число….

…. У Ф-футбола был чисто….

Обычно, человек и его речь — тянитолкай, разогнанный спецсредствами. Это вовсе не говорит о том, что все и вся пьют и курят, хотя субъективный взгляд — это зачастую уникальнее, чем слушать голос Большого взрыва. Человек может как прочувствоваться, так и проощущаться. Демьян же, очевидно, был с бодуна, и потому ему хотелось говорить много, не по теме, не на шутку погоняя.

Так, он то и дело напоминал, что он — бос-сяк.

Футбол — это был временный, но вдруг проявившийся (почти как в фотованночке) — товарищ.

Был еще Вася — светлый армян, который с ним пил сидр («чисто Сидора пили»).

Маман работала в мясном отделе. («Ма, дай полтинник. Но хуй вам, ребята, хуй вам»).

У Демьяна была родная сестра, которая была по ушли влюблена в очень худого юношу, у которого в его осьмнадцать лет было двое детей, и от этого всего юноша этот глобально убегал. И уже намечался и третий ребенок — разумеется, в чреве демьяновой сестры.

— Хули! Родиться ума большого не надо! А вот жить! Правильно я говорю? — он повернулся к кондукторше.

— Ой, видали мы таких умных! — выстрелила она в ответ.

— Все мы вышли из пизды! В пизду и вернемся!

— Ты сам то понял, что сказал? — спросил я.

— Д-ды ладно.

Так, в стучащем желто-красном трамвае, можно было тарахтеть в любом городе России, и, по большому счету, мне было все равно, где я теперь находился. В годы, когда Интернет только появился, многие пережили нешуточный восторг. Но, познавая кишки этого явления, ты понимаешь, что это — секс с резиновой бабой, и только поступки могут дать тебе определенный драйв. Я даже не вспоминаю про Митника — то было очень узкие годы. Мысль о структурах была более ячеистой. Теперь же все затмили пара десятков тэгов html, который можно развернуть лентой, полосой, струей. Вкупе с картинками это и дает ощущение свободы и новизны.

Каждый отдельный человек — претендует.

На самом же деле, это вряд ли далеко ушло от аппарата класса «Женя Сёмин-1».

Возможно, что я упустил несколько лет. Но улицы были все те же. Выходцы из колхозов вечерами выходили к бордюрам и там ожидали, с кого бы сбить барсетку. Вечерами их можно было определить по полусогнутой, выжидательной, технике ходьбы.

Они всегда были в трико и туфлях.

Армянский вариант.

Машины стали немного лучше. Сотики. К этим самым сотикам уверенно двигался лощеный человек. Спорт наконец-то был по-настоящему обречен, и лысенькие пацаны уже давно, как вышли из моды.

Демьян пялился то в одно окно, то в другое. Он напоминал суетливого ребенка. Встречаясь взглядами с людьми, он концентрировался, и волосы на его голове двигались, точно хохолок у попугая.

Так мы туда и приехали. В ужасном дыму блатхата напоминала явочную квартиру ранних революционеров года, так, 1880-го. Нет, не, чтобы распиздяйства не было. Просто глаз у меня наметан. Там, где люди просто торчат — и лица другие, и детали иную форму имеют. Унылая энергетика. Все как-то сверхбезвкусно, сверх без юмора, и человека нет. В такой толпе находись бы Диоген, он бы никогда б с факелом в поисках человека не выскочил. Что думать? На Луне тоже ведь людей нет. Хочется выйти, вынуть собственные мозги и под краном помыть. А тут — нет. Стиля хватало. Лица не воняли, излучая глупость. Висела на стене всякая всячина типа от Че Гевары до плаката «Берегите детей», водка? — стояла водка. Дым висел нешуточный. Топора бы два-три он выдержал. Имелась ширма, и там слышались пыхтенье и скрип — кто-то кого-то ебал.

— Ну, ебать! — поздоровался со всеми Демьян. — Мы тут с Валериком по городу катаемся, пиво не на хуй попить, а тут водки — море. Как оно, пацаны?

Пацанов было трое. Еще один старался за занавеской. Первого звали Зе. Вернее, звать его так не могли, но никак по-другому его мне не представили. Было Зе лет двадцать. Круглое его лицо улыбалось степенно, словно он знал что-то особенное, и этим можно было гордиться. Уж точно в белобрысой своей голове он носил какие-то идеи.

Второй много курил. Пока я входил в обстановку, пил штрафную, потом — еще одну штрафную, он сигареты три точно выкурил. Наверное, если б я дунул косяка — а я это не делаю, потому что психика слабая — я б третьим глазом распознал в нем что-нибудь античеловеческое и сверхлукавое. То есть, не злое, нет. Скорее, наоборот. Звали этого курягу Юрием, и было ему лет где-то 27.

Третий же находился в постоянной миграции состояний. Он то рассказывал, то вдруг заглядывал в экран компьютеру, который в углу стоял, точно в глаз некому демону (так это все выглядело), то вдруг менял тему разговора и какую-то полную хрень чесал, показывая всем видом, что он здесь основной. Мысли из глаз так и струились. Мысли-паразиты. Я сразу тогда ощущал, что не я один опасен тем, что с виду могу казаться обычным, добрым и концептуальным в меру.

— Валера, — сказал я.

— Петр.

— Черный Петр, — добавил Юрий.

За ширмой завопила девочка.

— Больно? — спросил ее сахарный голос.

— Нет, — ответила она.

— А чо орешь?

— Сороконожка ползет по стене!

— Не черный, — сказал Петр, — Петр вообще разный бывает. То есть я — это одно. А есть еще Петры иного рода.

— Х-ха! — рассмеялся Демьян.

Видно, для него это делом знакомым было.

— Да ебать, — сказал из-за ширмы сахарный голос. — Сейчас сделаем Петра. Лена, где телефон? Да хули ты молчишь? Лена, ну дай телефон.

— А, — вздохнула Лена глубоко, вдохновенно, принимающе.

Послышались гудки. Это была трубка радиотелефона.

— Алло. А Вову можно. Позовите, пожалуйста. Что? Кто это? А что? Да, это я. Это Петр. Да, вы правы. Вы правы. Да, это так. Это так. Вам пиздец.

Послышался вздох всеобщего одобрения.

Будто ритуал какой-то совершился.

— Ну, давайте, — заключил Зе тоном Булдакова из к/ф «Особенности национальной охоты». — За Петра.

Мы выпили. Потом все закурили, и скоро впору было четвертый топор вешать. Кулисы раздвинулись. Оттуда вышел молодой человек, волосатый до безобразия, обладатель сахарного голоса. Улыбка его выражала победоносную скромность.

— Бля-я, — заключил он многозначительно.

Это говорило о многом.

— Да, — согласился Петр, — но ебаться все мастера. Если и не хуем, то чем угодно. Я, например, умею ебать русский язык особенно культурным, опломбированным, штопанным русской философией, хуем. И это не смотря на то, что у меня всего восемь классов образования. Филологи так не смогут. Главное — огонь. Человек — существо примитивное. Самое худшее — это то, что, понимая это, ты не становишься умней. Вот думаешь — гложат тебя причесанные умняки. И так, и эдак, будто волны по океану бродят. Ты вроде бы пытаешься, что-то осознать, и вроде мир за окном меняется. А потом бац — надумал. Истина. А нихрена ничего не изменилось. Просто это был мозговой онанизм. Произошло семяизвержение. Я за последний год очень много книг прочитал. Я не говорю, что это не помогло мне. Язык как бы развивается. Типа и на людей по-другому смотришь. Но вот еще такой вопрос — ведь столько их, писателей. Пишут, пишут. Нахрена? Вот ты. Вот рождение. Вот смерть.

— Выпьем за смерть! — подал голос Зе.

— О, смерть. Ништяк, — согласился Юрий.