Читаем Панельки онлайн бесплатно

Я среди цветов. Они черные, серые, белоснежные, молочные, призрачные, угольные. Я боюсь запускать в них руку, потому что не понимаю, какие цветы трогать можно, а какие нет. Мама говорит, что я все вижу неправильно: существуют какие-то иные оттенки, которые я не различаю, а значит есть опасные цветы и ягоды, а еще есть безопасные.

Я не разбираюсь, просто не лезу.

Откровенно говоря, я так мало всего знаю. Даже не понимаю, откуда мне известны названия тех оттенков, что вижу: просто из ниоткуда в голове есть понятия, что темное пятно — черный, светлый — белый, знаю разницу между угольным и серебристым. Но кто научил этим словам и правильно ли я все воспринимаю хотя бы в своей палитре — без понятия.

Мама любит смотреть на меня и вздыхать.

— Если ты так и будешь смотреть в песок, мы ничего не сделаем, — сестра тыкает меня в плечо, тяжко вздыхает, и мне приходится оторваться от созерцания песка под ногами. Она уже давно хочет со мной поиграть, а я сопротивляюсь.

Мне вообще-то уже двенадцать, какие тут карусели и качели?

Сестра пихает мне в руки медвежонка с яркими желтыми пуговицами на пузе и запрыгивает на карусель. Она уверенно ставит ногу на землю и отталкивается ею, постепенно увеличивая скорость. Старая советская карусель скрипит, ее скрежет отдается в сознании очередным серым тоном. Я вцепляюсь руками в поручень изо всех сил и чувствую, как кусочки краски впиваются в кожу — чуть-чуть колются. Сестра разгоняется сильнее, и я откидываюсь назад, чтобы она не замечала улыбки.

Я ведь не могу признаться, что все еще люблю кататься, да?

Голова начинает кружиться, а радостный визг сестры перекрывает неприятный скрип. Вокруг — огромные бетонные прямоугольники с окошками, они мешаются в бесконечный тяжелый фарш. Желтый свет окон немного разбавляет это однообразное пятно. Мне так хочется закрыть глаза, чтобы не начало тошнить, но что-то не позволяет.

Сестра кричит мое имя и смеется, и, признаюсь честно, я совершенно не понимаю, почему. Я хватаю ее за запястье и немного сжимаю — только чтобы удостовериться, что не упадет. Ее звонкий голос похож на колокольчик Санты — когда-то давно я посмотрел «Полярный Экспресс» и оттуда узнал, что колокольчики у Санты волшебные. Только это я о нем и знаю, собственно.

Сверкающие яркие браслетики сестры из ленточек распускаются. Я хватаюсь за скользящую ткань в надежде не отдать ее ветру — движение произвольное, будто руки меня не слушаются. В кожу все продолжает впиваться кусочек отвалившейся краски — так неприятно.

Из живота медленно поднимается пузырь тошноты. Склизкий ком остается где-то в горле, во рту набирается слюна, и я еле сдерживаюсь, чтобы резко не остановить карусель, не согнуться пополам и не вырвать прямо на землю. Сестра не замечает. Она продолжает смеяться, не обращая внимания на свой «браслетик дружбы», на мое посеревшее лицо и на черно-белую мешанину вокруг.

Скалы домов нависают над нами все более угрожающе. Скрипучая металлическая дверь одной из них отворяется, и от дома отделяется крупная темная фигура в тонкой олимпийке. Никак не разгляжу лица, но почему-то я уверен, что знаю этого человека.

Еще бы не знать — как только он подходит я чувствую родной запах нашего кондиционера для белья, табачного дыма и еще чего-то такого домашнего, что нельзя описать словами. Я вообще описывать не особо умею, потому что в голове все всегда оказывается серыми картинками и кусками, а не строчками из слов. Хотя порой мама меня хвалит и говорит, что я замечательно излагаюсь!

А мне просто запоминать кроме чужих умных речей больше нечего. Ничего не помню.

Отец подходит и треплет сестру по голове — она наконец-то остановила карусель. Раз — он поворачивается ко мне. Два — у него смазанная палитра пепла и раскрошенного графита вместо лица. Три — я каким-то особым чувством ощущаю его улыбку.

— Пап! А я наконец-то вытянула… погулять! — Там, где должно быть мое имя сестра делает небольшую заминку. Случайно, неосознанно. В радостном потоке речи эта маленькая пауза тонет и забивается разговором о цветастой бабочке, которую она увидела по дороге, и о большой яркой клумбе, которую я всегда обхожу стороной. Я ведь не могу ослушаться маму и касаться цветов.

Алиса виснет у папы на руке и начинает канючить, насколько сильно она хочет новый калейдоскоп — старый разбила пару дней назад. Папа сопротивляется лишь для приличия, я слышу его голос приглушенно, как через подушку. Такая большая разница между вечными веселыми возгласами сестры. Она не дает ушам отдохнуть — я не признаюсь, что люблю это.

А отец разговаривает совершенно иначе. Его голос шелестит и слегка хрипит, мама ругается, что это из-за его курения. Он говорит вкрадчиво, тихо, но всегда как-нибудь шутит. И сейчас он тоже отшучивается, не собираясь сдаваться под напором Алисиных желаний. Он тащит ее на руке к другой качели, а я тихо следую за ними.

— Ну и чего ты ходишь-то понурый? Погулять заставили? — папа оборачивается ко мне и говорит абсолютно беззлобно. — Сегодня видел что-нибудь цветное?

Он говорит это будничным тоном, и я случайно останавливаюсь. Папа продолжает улыбаться, — я только знаю, что он улыбается, — а как реагировать на это совершенно не ясно. Перед глазами появляется густое облако пыли со вкраплениями лепестков одуванчиков. Я машу руками, пытаясь его развеять, но ничего не получается. Ладони какие-то тяжелые, их тянет вниз.

Я чувствую, что падаю на колени.

Папа вздыхает, опускает Алису на землю и присаживается рядом со мной. Его теплая ладонь ложится мне на макушку, и я льну к ней, стараясь получить побольше родного тепла. В нос ударяет запах домашнего хлеба и почему-то рыбы. Мысль совершенно ни к чему: папа в этой олимпийке всегда на рыбалку ездит, вроде как. Я утыкаюсь лицом ему в живот, а желтые мушки перед глазами никак не убегают.

— Ну чего ты, чего? — Сестра стоит прямо за моей спиной, а потом осторожно кладет маленькую ладошку на мое плечо. Не стоило плакать перед ней. Алиса просовывает между мной и папой медвежонка, чтобы я его взял, вот только желтые пуговицы затмевают все.

Теплый ветер скользит по песчаной площадке, задевая мои волосы. Он гладит голую кожу рук, меня немножко передергивает, но в папиных объятьях тепло и уютно. Его ровное дыхание успокаивает, и я наконец-то вытираю глаза от слез. Непонятно, почему вообще расплакался, в этом нет совершенно никакого смысла.

— Пойдем домой, а то опять расклеился, — он приподнимает меня с земли, я хватаюсь за его указательный палец, а сестра берется за мою свободную руку и вприпрыжку бежит рядом. Мы идем в сторону подъезда. Она больше ничего не говорит, — непривычно — но ее настроение передается по воздуху, оно пахнет карамелью и молочным шоколадом, я вдыхаю полной грудью, и медленно выдыхаю. Не в первый раз я хочу только, чтобы они были рядом.

Я поднимаю голову к небу и вижу кусочки карамельных облаков. Они желтые лишь местами, и так важно запомнить этот цвет, потому что завтра все может быть иначе. Взгляд Алисы тоже устремляется наверх, и она начинает болтать про какую-то книжку, которую надо раскрашивать разными карандашами — тяжело, наверное. Она опять пытается выпросить у папы эту раскраску с мелкими деталями, а я любуюсь облаками. Они сверкают. Я знаю, что такой цвет у канареек и лимонов, что бананы желтые, что желтый цвет — сладкий.

Яма под ногами оказалось совершенной неожиданностью. Земля резко уходит из-под ног, и вот уже в глаза попадает куча песка. Голова снова начинает кружиться, и солнечная пыль колет глаза. Последнее, что я осознаю, перед тем, как выключиться: папа все понимает.

Только неизвестно, откуда он вообще знает, что я вижу настоящие цвета.

Я бы хотел научиться воистину пить. Великое умение — здорово пить! Как только позволяешь мозгу разгуляться и отдать бразды правления кому-то свыше, так понимаешь все истины мироздания. Я пить не умею абсолютно, так что вынужден лишь притворяться, насколько мне весело, легко и беззаботно.

Зачем вру? Кому вру? Я не притворяюсь.

Опять не помню половины событий, да и в целом, половины своей жизни. Я закрывал глаза на детской площадке в куче песка, в желтых пятнах и с мягкой игрушкой в руках. Кажется, прошла целая вечность с того момента, а жизнь все еще не отличается своим цветным многообразием — я лишь привнес в нее побольше серых оттенков. Я начал их чувствовать.

Я не помню своей жизни с того момента. Вся она превратилась в один бесконечно глубокий монитор, в который я вечно смотрел. Черные буквы на белоснежной странице стали моими друзьями — я читал взахлеб, я пытался что-то найти, я всегда говорил с кем-то.

Но до сих пор совершенно не знаю, куда же пропала моя жизнь.

Она растворилась среди этих вспышек слов — пришлось научиться компенсировать скудность зрения богатыми речами. В классе у меня практически не было друзей, я просто боялся знакомства — лица людей всегда проносились мимо, никогда не задерживаясь надолго. Почти все они одинаковы — совершенно не из-за моей исключительности, скорее из-за моей проблемы. Буквы в компьютере кажутся иными, ведь ими можно управлять.

Я ощущал себя игроком в симуляторе.

Расстроенное пианино начинает играть где-то в углу сознания, я даже не понимаю, откуда оно там. Звук сломанного синтезатора, электронные цветные клавиши — я знаю, что они цветные, но не могу понять собственную голову. Мелодия чудесатая, игривая, детская. Невидимые пальцы щекочут череп изнутри и снова продолжают свою игру на инструменте, раскрашивая туманом мой мозг.

Я утыкался в компьютер и искал свою настоящую жизнь. Жить, спрятавшись за выдуманного человека, намного проще, когда у этого выдуманного есть хоть какая-то жизнь. Я прыгаю по волнующимся уличным плиткам и намеренно пытаюсь романтизировать свое пустое прошлое: вот я зашел в чат, вот это раскраска для всего интернета, вот я пишу кому-то с таким же, как у меня именем — иронично, я не помню, как зовут этого человека, — вот мы знакомы уже три года, вот четыре.

Вот я готов отдать за него жизнь.

Плитки под ногами все еще шатаются. Их не закрепили нормально, и теперь при ходьбе создается ощущение, что земля под ногами игрушечная, пластилиновая. Качаются вперед-назад. Я останавливаюсь и наклоняюсь всем телом в разные стороны, раскинув руки, — плитки под ногами наклоняются вместе со мной. Вправо-влево, вперед-назад. Мы идем по безлюдной улице гигантского города — не самая далекая точка от центра, если подумать. Морская болезнь развивается именно так: надо пьяным пройтись по ненадежной уличной плитке, чтобы потерять равновесие, нормальное восприятие действительности и рассудок.

Вокруг меня и Друга — безмолвные дома, они свидетели моего позора. Мне стыдно существовать в реальности, а эти бетонные стражи охраняют каждое место, куда бы я ни пошел. Тяжело скрыться. Тяжело не быть задавленным. Тяжело устоять. Тяжело быть настоящим человеком.

— Знаешь, я поднимаю руки, и они ненастоящие, — я действительно демонстрирую ладони невидимым звездам мегаполиса, — и я ненастоящий. Даже поверить не могу, что ты есть. Не просто в переписке.

— Ну вот поверь, я есть, — Друг слегка усмехается и тоже начинает смотреть наверх.

— Я бы хотел не быть. Ну почему мы не можем быть какой-то бестелесной сущностью в одном пространстве без носителя? — Он молчит. Молчит. Молчит еще пару секунд.

Я задал слишком глупый вопрос.

— А зачем?

Он никогда не давал мне уйти слишком глубоко в себя. Так уж повелось, что моя рефлексия должна оставаться только со мной, а стоит мне начать копать слишком усердно, так Друг меня прерывает. Грубо, будто непонимающе, он стукает меня по спине, а я делаю несколько быстрых, случайных шагов, чтобы не упасть. Мир вокруг кружится так же сильно, как в детстве на карусели с сестрой. За спиной вырастают крылья.

— Ну как зачем? Мир идиотский на самом деле, я вообще жалею, что мы родились в один день. Должен был родиться только ты, — Он тяжело вздыхает. Очевидно, потому что я надоел таким нытьем.

Плитки под ногами стучат тише, а вот небо начинает разговаривать — я замечаю его синеву. Ночью оно обязано быть черным, но я вижу масляные разводы ультрамарина среди темной гущи чернил. Оно похоже на смазанную палитру с мелкими каплями белых звезд.

— Ну, привет, цвета, — я оборачиваюсь к Другу и улыбаюсь, — я ведь правильно вижу синий на небе?

— Видишь правильно, а вот вещи говоришь дурацкие. Смотри на небо лучше.

Его голос шепчет и отдается в сознании звуком звезд. Небо над головой бесконечное и затягивающее — оно возвышается над серыми гигантами и поглощает их. Я вижу, как крыши и верхние этажи начинают улетать наверх по кусочкам — бетон подобен кукурузным хлопьям на завтрак. Кобальтовая бездна растягивается и тащит к себе ненужное хрупкое стекло, пока я медленно оседаю на колени прямо посреди дороги.

Маленький-маленький, спрятанный среди огромных, но таких легких панелек.

— Ты чего сел, эй? — Он смеется и кладет мне руку на плечо, — я говорил, что не надо так много пить.

— Да я даже не пьяный, честно. Так, немного, — дома перестали лететь наверх, и я не могу оторвать взгляда от того, как они опадают каскадом. Я ощущаю тепло чужой ладони на своем плече, но больше ничего в этом мире нет: только теплая ладонь, голос Друга и ниспадающие дома.

Они рушатся без грохота, синяя глубина втягивает весь звук в себя.

— Когда я думаю, что в этих панельках живут настоящие люди с настоящей жизнью, я так удивляюсь. Они ведь не существуют просто как иллюзия, они заняты своими делами, своими проблемами. Это так… странно. Они как я. И как ты, — правда во время разрушения этих панелек не было видно ни одного человека, — Как ты существуешь без меня? Ну, то есть, когда я тебя не вижу?

— Просто беру и живу, — в его голосе сквозит усталость. Надо бы заканчивать эту наигранную рефлексию и размышления, но, когда перед моими глазами серость буквально разрушается под лазурными разводами, это сделать так сложно.

— Из-за того, что я встретил тебя онлайн, мне до сих пор сложно. Да и башка дурит, ты же знаешь.

— Знаю.

Я вспоминаю наши глупые шутливые мечты о покорении четвертого энергоблока Чернобыля, я вспоминаю о планах на переезд в Канаду, я вспоминаю, как отчаянно ждал момента воссоединения. Все сложилось иначе, чем в мечтах, даже сменились города: с города Н на город М, но эмоции все равно чересчур живые.

Наверное, хорошо, что я человек. Наверное, хорошо, что я слегка выпил.

— Нам с тобой еще на метро успеть надо, ты бы встал. Пойдем.

Пальцы цепляются за яркую джинсу — я так не хочу уходить. Неприятно ощущение ткани на кончиках пальцев, светлые пятна от фонаря на одежде: вкрапления голубого в глубокую синеву, — вот бы запомнить этот цвет навсегда.

Небо синее, джинсы синие, синяки на кистях тоже синие.

Я в последний раз взглядываю на разрушенные окна панельных домов перед тем, как они собираются из осколков обратно в свою изначальную форму. Сверкающие звезды возобновили свое движение по бескрайнему небу, они крутятся безумно медленно, заметно только для меня. Звезды-строители, они возвращают все на свои места, и серые глыбы снова начинают затмевать Цвет.

Глаза закрываются.