Читаем Пан (пер. Химона) онлайн бесплатно

Эти послдніе дни я все думаю и думаю о безконечномъ дн свернаго лта. Я сижу здсь и думаю о немъ и о той хижин, въ которой я жилъ, и о лс, тамъ за хижиной, и вотъ я принялся писать для собственнаго удовольствія и для того, чтобы скоротать немного время. Время для меня такъ долго тянется, оно идетъ не такъ быстро, какъ бы я этого желалъ, хотя я живу весело и беззаботно. Я всмъ доволенъ, а мои тридцать лтъ вдь не старость; нсколько дней тому назадъ я получилъ издалека пару птичьихъ перьевъ отъ кого-то, кто мн вовсе не былъ ихъ долженъ, два зеленыхъ пера въ конверт съ короной и печатью. Меня забавляло смотрть на эти два чортовски яркихъ пера. И вообще я не испытываю никакихъ страданій, если не считать небольшой ломоты въ лвой ног — послдствіе одной старой огнестрльной раны, давнымъ давно зажившей.

Я знаю еще, что два года тому назадъ время шло очень быстро, несравненно быстре, чмъ теперь; не усплъ я и оглянуться, какъ лто уже пришло къ концу. Это было два года тому назадъ, въ 1855 году; я хочу писать объ этомъ ради собственнаго удовольствія; въ то время что-то случилось со мной или, можетъ-быть, все это мн пригрезилось. Теперь я многое забылъ изъ пережитыхъ мною тогда впечатлній, потому что съ тхъ поръ я почти совсмъ не думалъ объ этомъ, но я помню, что ночи были тамъ такія свтлыя. Многое представлялось мн въ такомъ измненномъ вид; годъ имлъ двнадцать мсяцевъ, но ночь превратилась въ день, и не было видно звздъ на неб.

И люди, съ которыми я сталкивался, были тамъ такіе особенные, совсмъ другіе, чмъ т, съ которыми я встрчался раньше; иногда имъ бывало достаточно одной ночи, чтобы вдругъ вырасти и созрть во всемъ ихъ великолпіи. Тутъ не было никакого колдовства, но я раньше никогда не переживалъ ничего подобнаго. Никогда.

Внизу у моря, въ одномъ большомъ бломъ оштукатуренномъ дом, я встртилъ человка, который на нкоторое время занялъ мои мысли. Я не думаю постоянно о ней, нтъ, теперь нтъ, я совсмъ забылъ о ней; но зато я думаю обо всемъ другомъ о моихъ ночахъ, тхъ жаркихъ лтнихъ часахъ; впрочемъ и познакомился я съ ней совершенно случайно, — не будь этого случая, она ни на одинъ часъ не овладла бы моими мыслями…

Изъ моей хижины видны были островки, шхеры, кусочекъ моря, синющія вершины скалъ, а за хижиной лежалъ лсъ, громадный лсъ. Моя душа исполнялась чувствомъ радости и благодарности, когда я вдыхалъ этотъ запахъ листвы и корней, жирное испареніе сосенъ, напоминающее запахъ мозга; только въ лсу я обрталъ покой, моя душа приходила въ равновсіе, становилась мощной. Каждый день я отправлялся туда въ горы, несмотря на то, что земля была еще наполовину покрыта льдомъ и рыхлымъ снгомъ. Моимъ единственнымъ товарищемъ былъ Эзопъ; теперь у меня Кора, но тогда былъ еще Эзопъ, собака, которую я впослдствіи пристрлилъ.

Часто вечеромъ, когда я возвращался посл охоты въ свою хижину, уютное ощущеніе, что ты у себя дома, разливалось по всему тлу, и я началъ болтать съ Эзопомъ о томъ, какъ намъ хорошо живется. А когда мы оба кончали нашу ду, Эзопъ забивался на печку, на свое любимое мсто, а я зажигалъ трубку, ложился на нары и прислушивался къ глухому шуму лса. Пробгалъ легкій втерокъ; онъ дулъ какъ разъ по направленію къ хижин, и я ясно могъ различить токъ глухарей, оттуда съ горъ.

А кругомъ все было тихо. И я часто засыпалъ такъ, не раздваясь, и не просыпался, пока морскія птицы не начинали кричать.

Если я смотрлъ въ окно, я видлъ вдали большія блыя зданія торговаго мстечка, амбары Сирилунда и бакалейныя лавки, гд я покупалъ хлбъ; и я продолжалъ лежатъ еще нкоторое время, удивляясь тому, что лежу здсь, на свер, въ какой-то хижин, на краю лса.

Тамъ за печкой Эзопъ вздрагиваетъ всмъ своимъ длиннымъ худымъ тломъ, его ошейникъ скрипитъ, онъ зваетъ и виляетъ хвостомъ. Я вскакиваю на ноги и чувствую себя посл этого трехъ-четырехъ часового сна отдохнувшимъ и исполненнымъ радостью ко всему, ко всему.

Такъ проходила не одна ночь.

Пусть будетъ буря, дождь — все равно; и въ дождливый день человкомъ часто овладваетъ маленькая радость и онъ со своимъ счастьемъ тихо отходитъ въ сторону. Выпрямляешься, смотришь прямо передъ собой, порой тихонько смешься и оглядываешься по сторонамъ. О чемъ думаешь въ эту минуту? Какой-нибудь свтлый кружокъ на окн, видъ маленькаго ручейка, а можетъ-быть, голубая полоска на неб. И ничего больше не нужно. А въ другое время даже и необыкновенныя ощущенія не могутъ вывести человка изъ равнодушнаго скучнаго настроенія. И можно быть среди бала спокойнымъ, равнодушнымъ и безучастнымъ. Потому что источникомъ радости или горя является наше внутреннее состояніе.

Я вспоминаю одинъ день. Я спустился къ берегу, меня захватилъ дождь, я зашелъ подъ навсъ и услся тамъ. Я напвалъ что-то, но безъ всякой охоты, безъ радости, только, чтобы скоротать время. Эзопъ былъ со мной, онъ слъ и начиналъ прислушиваться. Я перестаю напвать и тоже прислушиваюсь — слышны голоса, приближаются люди. Случай, вполн естественный случай.

Двое мужчинъ и одна двушка вбжали подъ навсъ сломя голову. Они смялись и кричали: «Скорй, здсь мы найдемъ пріютъ!» Я всталъ. На одномъ изъ мужчинъ была сорочка съ блой накрахмаленной грудью; она размокла отъ дождя и сла, какъ мшокъ; на этой мокрой рубашк торчала брилліантовая застежка. На ногахъ у него были длинные франтовскіе сапоги съ острыми носками. Я поклонился ему; это былъ купецъ, господинъ Макъ; я зналъ его по магазину, гд я покупалъ хлбъ. Онъ даже какъ-то разъ пригласилъ меня въ свою семью, но я до сихъ поръ еще не былъ у него. «А, знакомый! — сказалъ онъ, увидя меня. Мы шли къ мельниц; но намъ пришлось вернуться. И что за погода? Но какимъ образомъ вы, старый, очутились въ Сирилунд, господинъ лейтенантъ?» Онъ представилъ мн маленькаго господина, съ черной бородой, бывшаго съ нимъ, — это былъ докторъ, жившій на церковномъ двор. Двушка подняла до половины лица вуаль и начала разговаривать вполголоса съ Эзопомъ. Я обратилъ вниманіе на ея кофточку. По подкладк и петлямъ я могъ видть, что она крашеная. Господинъ Макъ представилъ также и ее. Это была его дочь, Эдварда. Эдварда взглянула черезъ вуаль, но она продолжала шептаться съ собакой и читала на ея ошейник.

— Ахъ, вотъ какъ, — тебя зовутъ Эзопомъ, да?.. Докторъ, кто былъ Эзопъ? Единственное, что я о немъ знаю — это, что онъ писалъ басни. Вдь онъ былъ фригіецъ? Нтъ, я не знаю.

Ребенокъ — двочка школьнаго возраста! Я посмотрлъ на нее, — она была большого роста, но не съ развившимися еще формами; ей было приблизительно такъ 15, 16 лтъ; у нея были длинныя смуглыя руки безъ перчатокъ.

Можетъ-быть, сегодня вечеромъ она развернула справочный словарь на слов Эзопъ.

Господинъ Макъ разспрашивалъ меня объ охот.

Что я больше всего стрляю. Одна изъ его лодокъ всегда къ моимъ услугамъ; мн стоило только сказать. Докторъ не сказалъ ни слова. Когда компанія удалялась, я замтилъ, что докторъ немного хромалъ и опирался на палку.

Съ тмъ же чувствомъ пустоты, какъ и раньше, я возвращался домой и что-то напвалъ про себя со скуки. Эта встрча подъ навсомъ не произвела на меня никакого впечатлнія; лучше всего я запомнилъ промокшую насквозь грудь рубашки господина Мака, на которой торчала брилліантовая застежка, тоже мокрая и безъ блеска.

Передъ моей хижиной былъ камень, высокій срый камень.

У него было выраженіе благожелательства ко мн; казалось, онъ видитъ меня и знаетъ, когда я; прохожу по дорог. Я охотно направлялъ свой путь мимо этого камня, когда я по утрамъ выходилъ изъ дому, и мн казалось, что я оставляю за собой добраго друга, который будетъ дожидаться моего возвращенія.

Наверху, въ лсу началась охота. Можетъ-быть, я стрлялъ что-нибудь, можетъ-быть, и нтъ. А тамъ, за островами лежало море въ тяжеломъ поко.

Часто я стоялъ на верху на холмахъ и, взобравшись очень высоко, я смотрлъ внизъ; въ тихіе дни парусныя суда совсмъ не двигались впередъ; тогда я могъ видть въ теченіе трехъ дней одинъ и тотъ же парусъ, маленькій и блый, какъ чайка на вод. Но порой, когда поднимался втеръ; горы исчезали вдали, поднималась непогода, югозападный вихрь, и разыгрывалось зрлище. Я былъ зрителемъ. Все было въ туман, земля и небо сливались въ одно, море вздымалось, въ извивающихся воздушныхъ танцахъ создавая людей, лошадей и разввающіяся знамена. Я стоялъ подъ защитой скалы и думалъ обо всемъ; моя душа была напряжена. Богъ знаетъ, думалъ я, что еще сегодня увижу и зачмъ море открывается передъ моими глазами. Можетъ-быть, я увижу сейчасъ, въ эту минуту, ндра, мозгъ земли, увижу какъ тамъ происходитъ работа, какъ тамъ все кипитъ

Эзопъ былъ неспокоенъ, по временамъ онъ поднималъ морду и нюхалъ воздухъ. Онъ страдалъ отъ непогоды, его ноги дрожали; такъ какъ я ему ничего не говорилъ, онъ улегся между моихъ ногъ и тоже какъ и я пристально смотрлъ на море. И не слышно было нигд ни звука, ни слова, только глухой шумъ вокругъ моей головы.

Далеко на мор стояла скала. Она стояла отдльно. Когда море бросалосъ на эту скалу, она казалась какимъ-то чудовищнымъ винтомъ, она становилась на дыбы; нтъ, это былъ морской богъ, который приподнимался весь мокрый, и смотрлъ и фыркалъ, такъ что волосы и борода становились колесомъ кругомъ его головы.

Затмъ онъ опять погружался въ кипящій круговоротъ.

И среди этой бури на мор показался маленькій черный, какъ уголь, пароходъ.

Когда я вечеромъ отправился на пристань, маленькій черный пароходъ былъ уже въ гавани; это былъ почтовый пароходъ. Много народу собралось на набережной, чтобы посмотрть на рдкаго гостя; я замтилъ, что у всхъ безъ исключенія были голубые глаза, хотя и разнаго оттнка.

Въ нкоторомъ отдаленіи стояла молодая двушка съ блымъ шерстянымъ платкомъ на голов; у нея были очень темные волосы, и платокъ какъ-то особенно рзко выдлялся на ея волосахъ. Она съ любопытствомъ смотрла на меня, на мой кожаный костюмъ, на мое ружье; когда я съ ней заговорилъ, она смутилась и отвернула лицо. — Ты всегда должна носить блый платокъ, — сказалъ я: — онъ теб очень идетъ.

Въ эту минуту къ ней подошелъ широкоплечій человкъ въ исландской рубашк; онъ назвалъ ее Евой. Вроятно, это была его дочь. Я зналъ широкоплечаго человка, это былъ кузнецъ, мстный кузнецъ. Нсколько дней тому назадъ онъ ввинтилъ въ мое ружье новую капсюльку.

А дождь и втеръ продолжали свою работу и согнали весь снгъ. Въ продолженіе нсколькихъ дней надъ землей вяло враждебное и холодное настроеніе, ломались сухія втви, и вороны слетались стаей и каркали. Но это продолжалось недолго; солнце было близко, и въ одно прекрасное утро оно взошло изъ-за лса. Когда всходитъ солнце, мн кажется, будто нжная полоса пронизываетъ меня съ головы до ногъ. Съ тихой радостью я вскидываю ружье на плечо.

Въ эту пору не было недостатка въ дичи; я стрлялъ все, что мн хотлось, — зайцевъ, тетеревовъ, блыхъ куропатокъ, а если мн случалось бывать на берегу и какая-нибудь морская птица приближалась ко мн на разстояніе выстрла, я стрлялъ также и ее. Хорошія были времена: дни становились длинне, воздухъ прозрачне; я снарядился на два дня и отправился въ горы, на вершины горъ; я встртилъ тамъ горныхъ лопарей и получилъ у нихъ сыръ, маленькій, жирный кусокъ, отзывавшійся травой. Я не разъ бывалъ тамъ. Возвращаясь домой, я всегда подстрливалъ какую-нибудь птицу и совалъ въ свой ягдташъ. Я садился и привязывалъ Эзопа веревкой. Въ мил отъ меня лежало море; отвсы скалъ были черные и мокрые отъ воды, которая струилась по нимъ, капала и струилась все съ тмъ же тихимъ звукомъ. Эти маленькія горныя мелодіи развлекали меня въ то время, когда я сидлъ и смотрлъ вокругъ. Вотъ струится этотъ маленькій, безконечный звукъ здсь въ одиночеств, подумалъ я, и никто не слышитъ его, никто не думаетъ о немъ, а онъ журчитъ себ и журчитъ.

И когда я слышалъ это журчаніе, горы не казались мн такими пустынными. Порой что-то происходило. Громъ потрясалъ землю; какой-нибудь кусокъ скалы отрывался и летлъ внизъ въ море, оставляя за собой дорожку каменной пыли. Въ эту минуту Эзопъ поднималъ голову и удивленно нюхалъ непонятный для него залахъ гари. Когда растаявшіе снга образовали расщелины въ горахъ, достаточно было выстрла или громкаго крика, чтобы оторвать громадную глыбу, которая затмъ катилась внизъ…

Такъ проходилъ часъ, а можетъ-быть, и больше: время шло такъ быстро. Я освобождалъ Эзопа, перебрасывалъ ягдташъ на другое плечо и возвращался домой. День кончался. Внизу, въ лсу, я непремнно выходилъ на свою старую знакомую тропинку, на узкую ленту тропинки съ удивительными изгибами. Я обходилъ каждый изгибъ: у меня было время, не нужно было спшить, дома меня никто не ждалъ. Какъ властелинъ свободно бродилъ я по мирному лсу. Я шелъ медленно. Мн это нравилось. Вс птицы молчали, только глухарь начиналъ токовать вдали. Они вдь всегда токуютъ.

Я вышелъ изъ лсу и увидалъ передъ собой двухъ людей, двухъ гуляющихъ людей. Я догналъ ихъ. Это была Эдварда. Я зналъ ее и поклонился. Ее сопровождалъ докторъ. Я долженъ былъ показать имъ свою сумку. Они осмотрли мой компасъ и ягдташъ. Я пригласилъ ихъ въ свою хижину. Они общали какъ-нибудь зайти.

Наступилъ вечеръ. Я пошелъ домой и развелъ огонь, изжарилъ птицу и поужиналъ. Завтра опять будетъ день… Тихо и спокойно кругомъ. Весь вечеръ я лежу и смотрю въ окно; лсъ и поле покрыты какимъ-то волшебнымъ блескомъ. Солнце зашло и окрасило горизонтъ жирнымъ краснымъ свтомъ, неподвижнымъ, какъ масло. Небо повсюду открытое и чистое. Я пристально смотрлъ въ это ясное море, и мн казалось, что я лежу лицомъ къ лицу съ основой міра, и сердце мое стучится навстрчу этому небу, какъ-будто тамъ нашъ пріютъ. Богъ знаетъ, подумалъ я про себя, зачмъ горизонтъ одвается сегодня въ лиловое и въ золото; можетъ-быть, тамъ наверху праздникъ съ музыкой звздъ и съ катаніемъ на лодкахъ внизъ по теченію ркъ. Похоже на это. И я закрылъ глаза, и мысленно присутствовалъ на этихъ катаньяхъ, и мысли за мыслями смнялись въ моемъ мозгу… Такъ проходилъ не одинъ день. Я бродилъ и наблюдалъ какъ растаяли снга, какъ сошелъ ледъ. Нсколько дней я не разряжалъ своего ружья, такъ какъ у меня были запасы. Свободный, я бродилъ по окрестностямъ и предоставлялъ времени итти своимъ чередомъ. Куда я направлялся, везд было на что посмотрть, что послушать, за день все понемногу измнялось, даже ивнякъ и можжевельникъ ждали весны. Я спускался, напримръ, къ мельниц; она была все еще замерзшей; но земля вокругъ нея была утоптана съ незапамятныхъ временъ, и было видно, что сюда приходили люди съ мшками, полными зеренъ, чтобы смолоть ихъ. Я ходилъ тамъ вокругъ, какъ-будто среди людей; на стнахъ было вырзано много буквъ и чиселъ. Ну, хорошо!