Читаем Память [Новеллы] онлайн бесплатно

Есть у людей военного поколения нечто общее: однажды пройдя по военным дорогам, они проходят по ним вновь и вновь. Не раз возвращает их в прошлое память, потому что в этих дорогах и радость встреч и боль воспоминаний.

Фронтовая дорога Бориса Пармузина началась в 1943 году сразу после окончания средней школы. Сначала он курсант военного пехотного училища, а затем командир стрелкового взвода. Все увиденное и пережитое откладывалось в памяти, а пришло время — и оно перенеслось на страницы газет, журналов, книг.

После службы в армии, учебы в Ташкентском юридическом институте, работы в ЦК ЛКСМ Узбекистана Борис Пармузин становится журналистом. Сотрудничает в газетах «Комсомолец Узбекистана» и «Вечерний Ташкент», в журнале «Звезда Востока».

В 1954 году Пармузин издает свою первую книжку — сборник стихов «Рождение песни». За первой последовали другие. Книги стихов, рассказов, повестей, романов. И конечно же, основные герои его произведений — люди в солдатских шинелях, добрые сердца которых вместили в себя мужество и гуманизм. И повсюду, это видел писатель, бывая в зарубежных поездках, эхом откликнулась человеческая память на незабываемый подвиг простого советского воина.

«Память». Так и назвал Борис Пармузин новую свою книжку. Родилась она в результате зарубежных поездок писателя.

Барбара Навроцкая написала романы «Две любви», «Обычный день драмы», «Поединок» и несколько книг-репортажей о Греции, Италии.

Теперь она работала над книгой о Советском Союзе.

На моих глазах заполнялся не один блокнот.

Барбара застывала перед изразцовыми плитками Регистана. Она внимательно рассматривала минарет Калян. Долго, жадно расспрашивала маргиланских мастериц о необычных красках знаменитого шелка.

В Бухаре водитель такси после долгого молчания все-таки спросил:

— Как сейчас выглядит Варшава?

— Вы там бывали? — оживилась Барбара.

— Да… Но очень давно. Я участвовал в освобождении города. Страшно было смотреть…

— Я помню… — вздохнула писательница. — Но сейчас там другой город. Совсем другой.

— Я рад за вас… — сказал водитель. — У нас тоже стало иначе. Я вернулся с фронта — на каждом шагу война давала о себе знать. Детские дома, хлебные карточки… Да что там говорить… — После короткой паузы он добавил: — Вот мы подъехали к парку. Там мавзолей Самани.

И Барбара писала, писала…

Вернувшись в Ташкент, мы побывали на ВДНХ Узбекистана.

Экскурсовод, женщина средних лет, познакомилась с писательницей и пригласила:

— Прошу.

Начался обход первого зала.

Указка словно подчеркивала главное в спокойном рассказе экскурсовода.

— Это наши герои войны…

Барбара знает и помнит войну. Ей пришлось совсем девчонкой участвовать в Варшавском восстании.

— Герои Советского Союза, ныне здравствующие… — указка прошлась под портретами. — А вот генерал Сабир Рахимов, погиб при освобождении Польши.

Барбара медленно сняла очки.

— Что с вами? — испуганно спросила экскурсовод.

— Ничего, сейчас пройдет.

Барбара никак не могла найти платок среди блокнотов, которыми была забита сумочка.

— Сейчас, сейчас…

— Право, перестаньте, — голос у экскурсовода дрогнул.

Шагнув к писательнице, она обняла ее, стараясь скрыть свои слезы.

Я невольно вспоминаю, как по этой улице спустя несколько месяцев после землетрясения ехал на текстильный комбинат с югославским писателем Иване Потрч.

Он задал обычный вопрос, как называется улица.

— Шота Руставели…

Иване Потрч улыбнулся.

— У вас поэтический город.

Он уже записывал названия улиц: Пушкина, Гоголя, Навои, Толстого, Мукими.

А на другой день мы стояли у стен здания, которое возводили военные строители.

Здесь рождался город-спутник Сергели. Уже вырисовывались его контуры: дома, улицы, площади… Нетерпеливые строители кое-где установили самодельные дощечки с названиями будущих улиц.

— «Имени генерала Карбышева…» — прочитал гость. — Я знаю о судьбе этого героя.

Иване Потрч рассматривал разгоряченные лица солдат.

— Как они похожи… — невольно вырвалось у гостя.

— На кого? — не понял я.

— На тех, кто освобождал нас. Тогда… в сорок пятом… Из концлагеря.

Он задумался. Я решил не продолжать разговора, не будоражить память о страшных днях, проведенных за проволокой фашистского концлагеря. Их было много, этих дней. Партизан и литератор Иване Потрч провел в заключении более двух лет.

— Откуда они? — гость кивнул на военных строителей и улыбнулся. — Если не тайна.

Я тоже улыбнулся.

— Нет, не тайна… Здесь, по-моему, люди из всех республик.

— Те солдаты тоже были из всех республик…

Потом мы знакомились с солдатами.

Во время перекура Иване Потрч с удовольствием, в который раз, просил исполнить «собственную» песню.

Молодой солдат склонился над гитарой и, лихо рванув струны, запел о том, как ребята привыкают к жаре, как ее они уже совсем не замечают.

Иване Потрч спросил гитариста:

— Вы автор?

— Вместе сочиняли… — просто ответил парень. — Все…

— Ваш город должен быть очень красивым, — сказал гость. — Он с песней растет. Его строят поэты…

А мимо по-прежнему мчится поток машин…

От летнего ветра падали каштаны. Колючая скорлупа, едва коснувшись земли, мгновенно трескалась. В Ялте уже была осень. Сад заглядывал в окно, отражаясь в зеркальной стене.

Против стены находится кровать. Многие годы Николай Бирюков любовался этим садом. Отрываясь от работы, он смотрел на стену, где жили и колыхались зеленые ветви. А свет из окна падал на странички новой рукописи.

Николай Бирюков работал каждый день. Эта комната служила кабинетом. Здесь собраны подарки и сувениры читателей, книги писателя, изданные на самых разных языках.

Анна Ильинична Бирюкова — жена писателя, его большой друг и помощник — достает скромное издание и протягивает одному из гостей:

— «Чайка»… — узнает Нгуен Ван Бонг. — Наша «Чайка»!

Он смущенно улыбается: к сожалению, русских слов пока в запасе мало. Взглянув на переводчика, секретарь Союза писателей ДРВ начинает рассказывать историю издания прославленного романа во Вьетнаме.

Уже десять лет «Чайка» помогает патриотам героической страны сражаться за свою независимость.

— Художник Хунь Ван Гам рисовал обложку после боя… Он и сейчас в армии. Нелегко пришлось переводчику романа Нгуен Нят Тхаму. Он тоже воин… «Чайку» бойцы носят в рюкзаках. Есть разброшюрованные экземпляры. Так легче передавать отдельные странички из рук в руки.

Нгуен Ван Бонг рассказывает о своих товарищах, которым «Чайка» помогла в борьбе, о людях, повторивших подвиг Николая Островского и Николая Бирюкова.

Долгие годы прикован к постели Хон Шон. Он изучил русский язык и сейчас является одним из переводчиков советской литературы.

Мы перебираем различные издания… Я вижу знакомую обложку — «Воды Нарына» на узбекском языке.

Этот язык немного знаком Нгуен Ван Бонгу. Его замечательный роман «Буйвол» тоже переведен и издан в Ташкенте.

О «Водах Нарына» вьетнамский гость не слышал. Его заинтересовала книга, удивительная стройка и люди.

Анна Ильинична вспоминает о поездке в Узбекистан.

— Готовился Николай серьезно и долго. У нас появились подшивки газет «Правда Востока» и «Комсомолец Узбекистана» за тридцатые годы, брошюры, справочники. И конечно, учебники узбекского языка. «Надо знать язык того народа, с которым думаешь дружить, тем более о котором хочешь написать книгу»… — так сказал Николай Зотович.

Многие отговаривали Бирюкова от этой поездки (в такую даль и здоровый человек не пустится). А Николай Зотович мечтал о синих вечерах, о древних легендах, о пустынях и хлопковых полях. На все сетования друзей он отвечал весело, и обязательно по-узбекски.

Давний друг комсомольцев Николай Бирюков был окружен молодежью с первого дня пребывания в Узбекистане.

Тактичные юноши и девушки не смутились, увидев писателя в постели. И потом нигде, никогда специальная коляска, в которой находился Николай Зотович, никого не удивляла.

Иногда к гостинице подходила карета «скорой помощи». Но в ней Бирюков не любил путешествовать. Лучше, когда коляску поднимали в кузов грузовой машины, — так все видно. Его радовала даже пыль горячих дорог.

Николай Бирюков считал, что ему очень повезло. Он приехал в дни, когда трудящиеся Узбекистана вышли на строительство Большого Ферганского канала. Писатель еще не знал, какой будет книга и будет ли она. Писатель жил в кишлаках, дружил с партийными и комсомольскими работниками, с повидавшими жизнь стариками и с мальчишками. Он полюбил цветы хлопка, как цветы труда и побед. Узнал цену воды. Торопливо записывал мудрые поговорки. Писатель дышал знойным воздухом степей, свежестью молодых садов.

К нему тянулись люди.

— Сколько было у нас друзей! — улыбается Анна Ильинична. — Люди шли и шли к Николаю Зотовичу. Мы почти никогда не оставались одни.

Нгуен Ван Бонг машинально листает книгу на узбекском языке.

Потом я рассказываю о новых ирригационных стройках в Узбекистане.

— «Живые воды Нарына»… — говорит вьетнамский писатель. — Эту книгу должны прочитать и у нас. Мы тоже после победы будем много строить. Эта книга, как и «Чайка», учит мужеству.

В пустых комнатах шла подготовка к открытию музея. Небольшой штат во главе с Анной Ильиничной был занят отбором экспонатов. Мы рассматривали оригиналы иллюстраций к роману «Воды Нарына». Потом нам принесли книгу отзывов. Первую запись в ней сделали писатель и воин Нгуен Ван Бонг и его друг — старейший писатель Вьетнама Ту Мо.

Анна Ильинична провожает нас по тихой, зеленой улице.

— Такое впечатление, — говорит Нгуен Ван Бонг, — что я только что встретился с крепким, старым бойцом.

Отдых у вьетнамских писателей заканчивался. Через несколько дней они вернулись на родину, на фронт.

Наверное, Хосе не умеет грустить… На все вопросы отвечает с улыбкой. Она у него особенная. Как говорят, ослепительная. Зубы сверкают на солнце, глаза горят…

— Жарко? — спрашивает Хосе.

— Очень…

— В Узбекистане тоже жарко…

— Здесь влажно… Трудно дышать, — поясняю я.

— Вода… Море… — соглашается Хосе.

Он с удовольствием чеканит русские слова. Именно чеканит, стараясь коротко, отрывисто сказать о главном.

У пышащего жаром бульдозера стоять не очень приятно. Но предложить отойти в тень мешает наше самолюбие. Вот мы и греемся… Рядом — горячий металл, над головой — неутомимое солнце, под ногами — раскаленные камни.

Кстати, об этих камнях.

— Уберем. Будет поле. Сахар.

На Кубе осваиваются новые земли. Работы идут день и ночь.

— Будет поле… — повторяет Хосе. — Большое. Там работали мы. Тоже были камни.

Ясно. Соседний массив совершенно не похож на серый, каменистый участок. Значит, это дело рук Хосе.

Нас предупредили и о том, что коренастый двадцатисемилетний Хосе — участник боя на Плайя-Хирон.

Задаю традиционный вопрос, прошу вспомнить о сражении, о своих подвигах.

Кажется, не то слово подобрал.

— Подвиг?!

И Хосе начинает хохотать. Сняв широкополую шляпу, он размахивает ею перед лицом. Ему даже жарко стало.

— Подвиг?!

Хосе смеется, крутит головой, разводит руками.

Наконец, заметив наше неловкое положение, он искренне сообщает:

— Подвига не было… Гранаты бросал. Танк остановился. Он там… Плайя-Хирон. Музей. Я раньше очень гордился. Думал, герой.

— И правильно.

— Нет! Не правильно! Я, может, сделал…

Он забыл нужное слово. После короткой паузы показал на руку.

— Царапину… — подсказал я.

— Да, да… Царапина. Был героем. Потом понял.

— Что?

— Не герой… — твердо произнес Хосе. — К вам приехал. Там понял…

Из дальнейшего, отрывистого рассказа я узнал, что Хосе учился в нашей школе механизации сельского хозяйства. Один из преподавателей часто расспрашивал юношу о Кубе, о его жизни.

— Одно я рассказывал, — вспоминал Хосе, — как танк подбивал…

— Ну и правильно…

— Неправильно. Не один подбивал. Много… Моя только одна…

Он опять поднял руку с легкой царапиной.

— Все равно. Участник…

— Участник! — вздохнул Хосе. — Мой учитель о себе молчал. Месяц, два, три… Потом праздник. Пришел. Ордена! Вот!

Хосе резко провел ладонью по своей груди.

— Ордена… Танки подбивал. Спрашивал его — сколько… А он…

Хосе замолчал… Исчезла великолепная улыбка.

— Что он сказал?

— Он сказал, все так воевали, все танки подбивали.

— Но вы же были мальчишкой.

— Он тоже не старый…

Теперь понятно, почему Хосе ничего не сказал и о своих трудовых успехах. Коротко повторяет: делаем поле, будет большое поле.

Простившись с Хосе, мы двинулись к машине по горячим камням. Не успели сделать и пяти шагов, как за спиной зарычал мотор. Хосе был уже в кабине бульдозера и приветливо махал нам рукой.

…На Плайя-Хирон стояла тишина. У приземистого здания музея замер искореженный металл. Когда-то страшная техника напомнила о прошлых ожесточенных боях.

Спустя некоторое время после провозглашения Кубы социалистической здесь высадились банды наемников.

Руководство кубинского комсомола, который тогда назывался Ассоциацией молодых повстанцев, обратилось к молодежи с призывом отстоять завоевания революции.

Тихо на Плайя-Хирон. Застыли пальмы… Под их легкой, кружевной тенью трудно укрыться не только коттеджам, даже людям.

Тихо… Не дает о себе знать и Карибское море. Хотя оно рядом, в нескольких метрах, за этими курортными домиками.

Я еще раз осмотрел американский танк… Он был тщательно «обработан» повстанцами. Конечно, рваные пробоины не походили на царапины.

Он ожидал шумных возгласов. Но мы не стали кривить душой. Только ради приличия сдержанно похвалили виноград.

— Знаменитые бадачоньские сорта, — отрекомендовал наш друг. — Тихань!

Яркий, красочный полуостров врезается в Балатон. На пригорках, покрытых обломками базальтовых пород, раскинулись большие виноградники.

— В Тихани производятся лучшие сорта вин.

Мы молча кивнули, соглашаясь и с этой рекомендацией.

Наконец Ласло рассмеялся и махнул рукой.

— Ну, хватит. Вас ничем не удивишь.

— А Балатон?! — воскликнули мы.

— Вы правы… Вижу, что Балатон вам нравится. — Помолчав, Ласло с гордостью добавил: — Еще бы!

Сегодня Балатон был спокоен. Он будто грелся на солнце, стараясь расправить свои морщинки. Только у берега ватага ребят шлепала руками по воде. И тысячи брызг поднимались вверх. А далеко-далеко белели паруса. Яхты, казалось, не скользили по озеру, а тоже замерли, греясь под осенними лучами. И озеро, и яхты, и люди прощались с солнцем, с летом.

Взглянув на наши лица, Ласло удовлетворенно произнес:

— Нравится?

— Очень, — согласились мы.

— Совсем по-другому заговорили, — обрадовался Ласло. — А виноград хвалили для приличия. Чтобы не обидеть меня. Понимаю.

Пришлось согласиться и пригласить Ласло в Советский Союз.

— Вам, виноградарю, стоило бы у нас в Узбекистане побывать… Много интересного.

Ласло засмеялся:

— Знаю, знаю, что скажете. Сорта «нимиранг», «тайфи розовый», «чарас», «каттакурган», «хусайне»… Самые лучшие…

Довольный произведенным эффектом, Ласло неожиданно предложил:

— Хватит о винограде. Давайте купаться. К вечеру у Балатона может испортиться настроение. А мы вечером… — и он заговорщически подмигнул.