Читаем Память онлайн бесплатно

История этого мира вела свое начала из древнейших времен. Издревле люди жили в согласии с ведьмами и колдунами, умевшими лечить болезни, заклинать погоду и насылать мор. Именно осознание того, что колдунишка может и отомстить, останавливало горячие головы. Но прошли века, в Таурис, так назывался этот мир, пришел новый культ. И все, вроде бы говорили правильно, и казался добрым этот самый культ, но…

Однажды кто-то решил, что колдуны противны новому богу, за что их надо уничтожить. По всей западной части мира запылали костры, сжигая тех, кто не успел спрятаться — стариков, женщин, детей. Проклятия неслись к небу, соединяясь таинственными чарами, пока колдуны, наконец, не собрались вместе, желая мести. Объединенный ритуал принес в Европу чуму. Страшная болезнь пронеслась по землям, устрашив подлых людишек, поднявших руку на колдунов.

Долго длилось противостояние, пока, наконец, люди и колдуны не были вынуждены сесть за стол переговоров, ибо погибли миллионы. Казалось бы — вот и конец противостоянию, но колдуны решили отгородиться от людей нерушимой стеной. Не все колдуны, стоит заметить, но, тем не менее. Шло время, люди забывали о колдунах, пока, наконец, не наступил век двадцатый.

Генрих фон Шварцкопф был немецким дворянином и колдуном в двадцать девятом поколении. Точно зная, что не имеющие дара, по сравнению с колдунами суть животные, он с группой единомышленников взял под контроль военачальников и правителей родной страны. Странно, но никто не обратил внимания на мгновенно изменившуюся риторику вождя немецкого народа. Если раньше тот говорил о необходимости сделать хорошо немцам в Германии, то затем речь пошла об уничтожении «неполноценных» народов.

Европа, отметив, что неполноценными считают не их, радостно поддержала эти начинания финансово и вскоре разразилась страшная война. Против колдунов, предпочитавших называть себя «магами», вставали волхвы и одаренные других стран, и в колдовском плане гремели не менее страшные битвы. Решившие действовать кровавым колдовством немецкие колдуны пали, но посеянная ими скверна дала всходы.

Колдунам в некоторых других странах понравилась идея быть выше не обладающих даром, кроме того, контролируя правительства тем или иным способом, они не были сдерживаемыми никакими правилами и законами, имея возможность экспериментировать в свое удовольствие. Кроме того, колдуны с удовольствием исполняли заказы на уничтожение тех или иных людей, с целью обогащения.

Далеко не все колдуны разделяли мысли, чуть не приведшие мир к краху в прошлый раз, но в Великобритании эти идеи были сильны, поэтому один из островов был превращен в место для экспериментов, прикрываясь вывеской «колдовской школы» для одних, просто «школы» для других, и полигона для третьих. Здесь разбирались артефакты Аненербе, здесь производились жестокие опыты, в том числе и над детьми, которых было не жалко, над теми, кого колдуны считали низшими, или вообще животными.

Казалось, никто не знает и никогда не узнает о новом концлагере, сотворенном ничему не желающими учиться забывшими прошлое колдунами. Предпочитавшие не вспоминать о том, как на беззащитный город падали бомбы и громко кричали раненные люди, новая волна нацистов готовилась сделать свою самую страшную ошибку.

Глядя в окно своего кабинета, в котором планировались действия, новый «вождь» местных колдунов задумчиво смотрел на серые морские волны, набегавшие на камни. Ему докладывали об успехе запланированной операции, и выражение лица как-то избежавшего суда немца, считавшегося сейчас англичанином, прорезала жесткая усмешка. «Уже скоро».

— Отродье действительно обладает необходимым пространственным даром, — сообщил «вождю» его ближайший помощник. — Извлекли чисто, родителей депортировали, но они не долетят.

— Очень хорошо, — кивнул тот, кого здесь называли вождем. — Что у нас по деньгам?

— Хорошо известные люди внесли первые платежи, — ответил помощник. — Но у них желание… Странное на мой взгляд.

— Для нас проблемное? — поинтересовался самый главный колдун Британии.

— Совсем нет, даже удобное, — хмыкнул его собеседник. — Так что мы согласились.

В просторном кабинете, находившемся в хорошо спрятанном месте, колдуны планировали не самую простую жизнь для двоих еще ничего не подозревавших детей. Если бы у них все получилось, то ритуал, обнаруженный в старых записях, поставил бы старый мир на грань уничтожения, вот только этим они нарушали равновесие, установившееся в мире.

Британские колдуны не верили ни в равновесие, ни в могущественные силы. Они желали власти над всем миром и шли к своей цели, абсолютно не задумываясь над тем, какой будет цена. Но Равновесие в одном из миров Таурис было само по себе основной силой, обеспечивавшей само существование этого мира, поэтому история пошла совсем не по запланированному сценарию.

Герби Дэвис был сиротой и знал это. От него отказались родители еще в роддоме обосновав это тем, что новорожденный — бесовское отродье. Но, когда ему исполнился год, Герби взяли в семью хорошие люди — Вонсоны, почему-то не став усыновлять. Тем не менее, мальчик называл опекунов мамой и папой, против чего те совсем не возражали.

Названный Гербертом мальчик считал себя вполне счастливым, пока ему не исполнилось десять лет. Неожиданно для него опекуны построжели, как будто он сделал что-то нехорошее. Герби пытался понять, что не так, но во взгляде «папы» появилась брезгливость, а «мама» все чаще награждала мальчика подзатыльниками. Однажды вечером, Герберт услышал разговор опекунов, чуть не сломавший его.

— Зачем нам это отродье, Франц? — с отвращением в голосе поинтересовалась женщина. — Колдовское семя, подумать только! Надо от него избавиться!

— Завтра отвезем его в приют, — согласился с ней тот, кого Герби называл «папой».

— Только пусть это будет для него сюрпризом, — хихиканье доселе называемой «мамой» больно ударил мальчика в самое сердце.

— Скажем ему, что это собеседование в школу для одаренных, — рассмеялся мужчина.

Понимая, что его жизнь кончена, Герби пытался собрать свой рассыпавшийся на осколки мир. Его предали самые близкие люди. Мальчику было всего десять, потому утром он попытался сопротивляться, цепляясь за косяки и двери, не желая покидать ставший родным дом. И тогда озверевший опекун выдернул из розетки утюг, и замахнулся на Герби проводом. Мальчика доселе не били, поэтому поначалу он даже не понял, что это значит, а потом он не помнил ничего, кроме дикой, разрывающей боли. Так, в полубессознательном состоянии его и закинули в машину. За что с ним так поступили, сильно избитый мальчик так и не понял.

Автомобиль ехал, а Герби не мог и пошевелиться — так было больно. Его впервые так жестоко и сильно избили — до крови, и мальчик просто застыл в своем непонимании — за что? Он всего только хотел остаться в доме, за что его так? Почему опекуны стали такими злыми? Этого он не понимал.

На дворе была зима, шел снег, счищать который снегоуборочная техника не успевала. Поэтому опекун мистера Дэвиса на повороте успел только испугаться — на него надвигался не справившийся с управлением грузовик. Последовал сильный удар, а затем и взрыв — грузовик оказался полупустым бензовозом. Герби только и успел почувствовать сильный жар, лизнувший избитое тело, пожелав оказаться где-нибудь подальше, когда еще один взрыв лишил его сознания.

Переправа была сложной, гитлеровцы обстреливали отступающие войска, стараясь утопить побольше красноармейцев. Лейтенант Зарубин стоял на плоту, чувствуя, что враг уже пристрелялся и может накрыть переправляемое орудие в любой момент. В этот момент новый взрыв чуть не сбросил командира Красной Армии в воду, но вот после него он увидел пацана, одетого в какие-то лохмотья, закачавшегося на воде. Не раздумывая, лейтенант прыгнул в воду, чтобы вытащить едва дышавшего мальчонку лет десяти-одиннадцати на вид. Быстро осмотрев спасенного уже на берегу, лейтенант заметил, что тот сильно избит, весь в крови, да еще и обгорел. По всему выходило, что пацан убежал от этих гадов, не жалевших даже детей. Доложив командиру батареи, Зарубин только вздоха и лаконичного решения.

— В санбат, — коротко распорядился капитан Егоров, покачав головой. Сколько таких детей он уже видел за два месяца войны…

Герби очнулся внезапно. Он даже поначалу не осознал, что произошло, потом услышал речь, которую почему-то отлично понимал, хотя говорили не по-английски. Потом на него навалились воспоминания, заставив тихо заплакать, но рядом появилась какая-то женщина, сразу же погладив его рукой по голове. И было это так необыкновенно, что слезы тут же пропали.

— Как зовут тебя, малец? — поинтересовался какой-то усатый дядька, одетый в пижаму.

— Ге… ги… — попытался что-то сказать Герби, но не смог, сразу же запаниковав.

— Будешь Гришей, Григорием, значит, — заключил незнакомый дядька. — А то, что говорить пока не можешь, то не страшно, контузило тебя, парень. Так бывает.

— Интересно, он сам поесть-то сможет? — задумчиво спросила медсестра.

— Совсем замучили пацанчика подлые вражины, — вздохнул солдат. — Дай-кось я его покормлю.

Чуть позже Герби узнал, что оказался в прошлом, за почти сорок лет до своего рождения, в другой стране, и тут сейчас шла война. Его приняли за местного, убежавшего от кого-то черного, по рассказам похожего на демона из сказки. Переубеждать таких добрых и хороших людей он не стал. Поняв, что опекунов больше не увидит, дважды преданный самыми близкими людьми мальчик принял и новое имя, и новую для себя реальность.

Старательный мальчонка понравился медсестрам, попросившим за него начальника санбата, поэтому очень скоро у Герби появилась красивая, по его мнению, одежда. Она была военной, как у всех вокруг, но удобной. Его начали учить, учить пришлось всему — и как наматывать портянки, и как приветствовать, и перевязкам, и… много чему. Маленький санинструктор вскоре встал в один строй с девушками, которых мальчик очень уважал — ведь они ничего не боялись. Наверное, и опекуна бы не испугались. Мальчик теперь назывался «воспитанником», но многие в санбате — и врачи, и ранбольные обращались к нему «сынок». И ради этого Гриша был готов на многое.

С любознательным пацаном любили откровенничать раненые, рассказывая о всяких фронтовых придумках. Григорий Лисицын, как его окрестили, прижился в санбате, научившись многому. Постепенно он привыкал, иногда сбегая на передний край, чтобы «помочь девочкам». Он не боялся перевязывать раненых под огнем, хотя его за «под огнем» потом ругали. Воспитанника медсанбата берегли, но и учили честно — и врачи, и медсестры, и солдаты, которым просто лежать было скучно. И Гриша, понимавший зачем это нужно, учился. Изо всех сил, потому что здесь он познал то, чего не знал всю свою жизнь: тепло. Настоящее тепло Григорий познавал под бомбежками, артналетами, в бесконечных отступлениях, даже выходя их окружения. Он узнавал, что это такое — «свои», понимая, что в Англии у него «своих» не было.

Почему-то его записали одиннадцатилетним, он, впрочем, не возражал. И его обнимали, показывая, что Герби, точнее, уже Гриша — нужен, действительно нужен. За это мальчик был согласен и на непростую науку, и на взрывы, да что там… Он за это даже умереть был согласен. Потому что, несмотря на войну, здесь он был среди своих.

— Такое чувство, что у него убили всех, причем на его же глазах, — поделилась как-то медсестра с врачом.

— Да, похоже, — согласился тот, смоля папироску между операциями. — Тогда понятна амнезия, детская психика не справилась. А учитывая количество, как его избили, как только выжил…

— Мы его согреем, — пообещала женщина в годах.

Именно она обнимала Гришу-Герби, утешала, когда что-то не получалось, хвалила и показывала мальчонке его нужность. Вскоре Гришка даже и не вспоминал о Великобритании, только иногда в снах приходил страшный опеку и брезгливо кривившая губы опекунша. Теперь мальчик твердо знал — они были фашистами, потому что так поступить могли только фашисты.

— Лисицын! — позвала мальчика как-то товарищ капитан, уже после переаттестации. — Отнесешь таблетки товарищу генералу, ясно? И проследи, чтобы принял!

— Есть! — ответил маленький ефрейтор медицинской службы, отправляясь выполнять задание.

Никого не боявшийся Герби и сейчас не испугался, хоть и целый генерал… Комдив простудился, госпиталь обязал санбат проследить за приемом лекарств, так как лежать во время наступления генерал был против. Закончились горькие дни отступлений, теперь Красная Армия рвалась вперед, отбирая свои клочки и пяди. И вместе с армией в одном строю, в окопах, часто и на передовой — с ними шел маленький санинструктор, воспитанник санбата.

— Товарищ генерал, разрешите обратиться! — четкое воинское приветствие и представление удивили командира дивизии.

Об этом мальчонке он, разумеется, слышал, даже медаль ему вручал — «За боевые заслуги». Подтащивший патронные ящики и воду задыхавшимся пулеметам, парнишка тогда сильно помог… Опять только чудом оставшись в живых, но помог. Генерал даже слышал, как ласково ругали мальчишку женщины из медсанбата, а он только краснел и оправдывался: «Ну кто, если не я?»

— Обращайтесь, — кивнул все понявший командир дивизии.

— Вам таблетки пора принимать, — твердо произнес маленький солдат. — И градусник еще нужен… вот, — протянул мальчик генералу необходимое.

— Спасибо, — поблагодарил комдив, думая о будущем таких девчонок и мальчишек, разбросанных по частям. Их было немало — пригретых солдатами, медсестрами, даже командирами. Шедших вместе с армией, их объединяла ненависть. Жгучая, бескомпромиссная ненависть ко всем немцам, что могло стать проблемой, когда они войдут в Германию. А в том, что они дойдут, генерал был абсолютно уверен.

Тянулись дни службы, Герби уже и забыл про прошлое, иногда напоминавшее о себе кошмарами. Мальчик был здесь на своем месте, его любили, дарили тепло и ему совсем не хотелось обратно. Хотелось ему, чтобы так было всегда и ему это твердо обещали.

Разведчики любили рассказывать Грише о своих хитростях, травить байки о походах в немецкий тыл. Их часто приносили в санбат ранеными, лежать было скучно, вот и рассказывали мальчишке, у которого просто никого не было. Младший уже сержант медицинской службы, награжденный за свое бесстрашие, охотно слушал и мотал на то, чего у него пока еще не было. А вот доктора занимались с ним серьезно и анатомией, и физиологией, и пропедевтикой, и десмургией, и даже латынью. Так что через два года войны мальчик уже мог принимать самостоятельные решения на сортировке раненых.